Женщины
Шрифт:
счастливый и такое облегченье
на сердце испытал, как никогда
еще, пожалуй, в жизни. Стекла вскоре
отец мой вставил, и забылось горе.
Но мне друзья шепнули, кто, мол, сдал
меня учительнице – Паша Серебрянский.
И вот поступок мелкий, хулиганский
112
с приятелем я совершил: сперва
мы дома у него конфет с ликером
наелись до отвала, и с задором
решили
за то, что предал… Пашу на продленке
мы встретили у школы, я по лбу
бедняге дал, да так, что об трубу
он водосточную ударился… Силенки,
конечно, были не равны, и нам
с дружком гордиться нечем было. Срам.
113
Я помню во дворе стволы акаций
толстенные, беленые как след
известкою. Деревьям много лет
уж было. И одно из них, признаться,
мне мило до сих пор тем, что в его
могучей кроне прижилась омела.
По осени листва его желтела,
редела, осыпаясь, и, легок,
кружился лист последний прямо в лужу.
Омела ж зеленела. Даже в стужу,
114
когда на обнаженных ветках снег
уже лежал, и зябко две вороны
расчесывали перья внутри кроны,
а я глядел в окно на них, чтоб век
тяжелых не сомкнуть – так надоела
мне математика, - кустарник-паразит,
чуть припорошен снегом, летний вид
имел всегда: так сочно зеленела
на нем листва, что я вдруг вспоминал
деньки в июле и по ним скучал.
115
Еще я помню, как на перемене
весной блестящей рвали мы с ветвей
акации, забравшись кто быстрей
на школьную ограду иль строенье,
стоящее впритык к ограде, кисть
цветков душистых белых – их мы ели,
был сладким вкус их, приторным; имели
в том лазанье еще одну корысть:
пред девочками ловкостью на крыше
гордились мы; и каждый лез повыше.
116
В те годы в первый раз, открыв тетрадь
линейную и промокашку сдвинув
в сторонку, стул к столу чуть-чуть придвинув,
уставился на чистую я гладь
листка с полями красными, немножко
задумался, от ручки колпачком
коснувшись губ, и застрочил легко.
«Зима, - писал, - как белая дорожка…»
И первый стих за несколько минут
закончил я. И начал новый труд.
117
Чернильной
чернильные, с раздвоенным пером!
Давай одну заправим. Что ж, берем –
но только осторожно, чтобы взбучки
не получить от взрослых, - на столе
мы баночку с чернилами – должны быть
чернила фиолетовыми, – ты бы
заправил даже красными, но нет,
нельзя, - откручиваем крышку,
что трудно поначалу, ибо слишком
118
уж ссохлись на резьбе комки чернил,
но вот мы открутили крышку с силой,
сухая пыль чернил слегка покрыла
два пальца нам, которыми схватил
я баночку; теперь возьмем, открутим
мы верхний корпус ручки и затем
перо погрузим мерно в склянку с тем,
чтобы втянуть как можно больше мути
чернильной в корпус ручки, для чего
резиновым и мягким колпачком,
119
надетым на стеклянный корпус ручки,
по принципу пипетки мы начнем
орудовать. Набрали? Оботрем
перо мы промокашкой, либо лучше
кусочком старой тряпки и – прошу,
готова ручка для занятий. Были
уже наборы шариковых или
лишь только появлялись, но спешу
здесь уточнить: нам в школе запрещали,
чтоб нечернильной ручкой мы писали.
120
Итак, я написал стихов пять-семь
минут за двадцать и решился маме
их показать. Их, сидя на диване,
мать прочитала и меня совсем
хвалить не стала. Стала же, напротив,
мне говорить, что лучше бы писать
стихи не начинать мне, а мечтать
о чем-нибудь брутальном и, животик
погладив мне, сказала: лучше б стал
военным ты… И я тетрадь порвал…
121
«Зима, - писал, - как белая дорожка…»
А дальше я не помню. И бог с ним.
Что пишет восьмилетний херувим –
не все ль равно? Что ручка, если ложка
в руках сего пиита совершит
еще нетвердый крюк витиеватый?..
Нет опыта, и он невиноватый,
он просто еще мальчик, и сокрыт
магический кристалл, через который
поэт вперяет пристальные взоры…
IX. ВО ДВОРЕ
122
Итак, я в третьем классе. Почему
пошел в другую школу вновь – не помню.