Жена моего любовника
Шрифт:
— Катенька, я тебя очень прошу. Выручай. Я возмещу убытки… Ну пожалуйста!
— Сережечка, перестань. Ты же знаешь, я для тебя… Я для тебя что угодно! Каштаны из огня!.. Луну с неба!
— Радость моя, умница!
Сама не заметила, как очутилась на коленях у Сереги, заботливо укутавшего мои озябшие плечи старой кофтой, свисавшей со спинки стула, и дополнительно обогревавшего объятиями. Он гладил мои волосы, преданно заглядывая в глаза. Любовался пронзительной, как волны, синевой моих очей. И, ответно засмотревшись в его глаза, я простонала:
— Люби-и-имый.
— Съезди
— Волков, ты спятил?! Как ты вообще смеешь мне такое предлагать? Бред! Чушь! Нет, это просто потрясающая наглость — считать, что я — Я! — должна навещать эту крольчиху Ляльку. Жену моего любовника!
— А что такого?
Сорвавшись с его колен, я пролетела по комнате грозной шаровой молнией и нечаянно наступила в Азизовы какашки. Поскользнулась и шлепнулась. Грохоту было, будто свалился шифоньер, и в глазах потемнело не столько от боли, сколько от обиды.
— Зачем ты только свалился на мою голову? Какого дьявола?! За что ты мучаешь меня?.. Всегда от тебя одни неприятности!.. Сам вали к своей долбаной жене, убирайся немедленно! Оставь меня в покое!
Я на одной ноге поскакала к ванной комнате, на пороге которой кофта соскользнула с плеч, и, запутавшись в ней, чуть не упала вторично. Подоспевший Серега поднял меня на руки и поставил в ванну.
— Ты права, Катрин, неприятности имеются, но они вполне поправимы, — спокойно увещевал он, игнорируя мое протестующее фырканье.
Пустил воду, наклонился, хорошенько намылил мою ступню, после чего принялся лобзать бедро — самую чувствительную, внутреннюю его сторону. Я оттолкнула бедоносца: «Отстань!» Разумеется, он не послушался — аккуратно просушил ногу полотенцем и на руках донес меня до тахты. Кротко, аки агнец, поинтересовался:
— Солнышко, где взять тряпку, чтобы убрать дерьмо за твоим любимым шнобелястым вороном?
— Оставь в покое ворона! Нашел мишень для издевок, тоже мне… Тряпка в тазу под ванной… Не поеду я ни к какой Ляльке, ни за что не поеду! Даже не надейся!
Сережка не возражал, ползал по ковру, тщательно оттирая Азизовы метки. Вскоре и мне надоело впустую надрываться. Замолчала, легла, отвернувшись к стене, тем самым давая понять Волкову, что не желаю с ним знаться. Как ни крутилась, стараясь поудобней устроиться, успокоиться не удавалось. Женатый любовник сидел на краешке тахты, застыв, как эмблема смирения и печали.
— Так и будешь до утра сидеть? — не выдержала я. — Или все же поедешь домой?
— Кать, я все понимаю, тебе неприятно, но сама подумай: к кому я еще могу обратиться в сложившейся ситуации? Не могу я сам ехать, возле дома меня наверняка поджидают… двое с носилками и один с топором. Или с автоматом, револьвером, тротиловой шашкой…
— Угу, скажи еще, специально для тебя весь арсенал Сибирского военного округа, танки и
— Эх ты… С засранным попугаем носишься как с писаной торбой, а маленькие, беззащитные дети… пусть пропадают, да?!
— Нет, пусть живут. Но почему я должна из-за тебя рисковать, ложиться под пули, утешать Ляльку, закрывать грудью твоих детей? С какого такого перепуга? За то, что ты меня кинул, поматросил и бросил, да? Даже не попрощался по-человечески, не подумал объясниться, — залилась я горькими слезами. — Не вспомнил!
— Я вспоминал, вернее, я тебя, Катрин, никогда не забывал. Но Лялька… Куда ее было девать? «Идет бычок, качается, вздыхает на ходу» — вот так она передвигалась! Сама тоненькая, живот огромный… Ляле постоянно нездоровилось — то токсикоз донимал, то нефропатия обострялась. Почки отказывали, понимаешь? Она и рожала-то под капельницами, на ее вены нельзя было смотреть без содрогания — не руки, а сплошные синяки.
— Ах-ах, какая бедняжечка!
— Не прикидывайся бессердечной, старуха.
— Ты опять?!
— Что опять?
— Опять обзываешь меня старухой?
— Извини, Катечка. Честно, ты в моей памяти запечатлелась солнышком, виноградной лозой, апельсиновым деревцем…
— Кончай врать!
— Я не вру: ты — моя апельсинка, моя рыбка, мое золотко. Богиня!.. А Лялька — что? Она была такая жалкая, бледная, измученная. Никому, кроме меня, не нужная девочка. Она бы погибла…
— И имя-то у нее идиотское!
— Имя самое обыкновенное — Ольга. Это я называю ее Лялей, потому что она как куколка — юная, тоненькая, глазки наивные, волосы белые.
— У-у, так ты, оказывается, любитель блондинок!.. Что же сразу не признался? Я бы, может, тоже обесцветилась. Чего уж проще… Ничто так не красит женщину, как перекись водорода!
— Моя Лялька — натуральная блондинка, — с гордостью заверил Серый Волк.
Азиз под крепдешиновой шалью завозился, разбуженный нашей ожесточенной перепалкой, и вдруг огласил комнату сдавленным ворчаньем: «Ля-ялька, Ля-я-ялька». В точности скопировал мою неприязненную интонацию!
— Вот именно! Заколебал ты уже нас со своей Лялькой!
— Способный парнишка, — улыбнулся Сергей.
— Невелики способности: если миллион раз повторить, самый тупой запомнит. А ты всю ночь только тем и занимаешься, что расхваливаешь супругу, эту чертову Ляльку. Всю плешь проел моему попугайчику!
— Не преувеличивай. — Он запустил лапу под одеяло.
Я отодвинулась, приложила руку к щеке — царапина под коростой неприятно пульсировала. И в сердце мне словно кол всадили. Подумалось, что Лялька — бледная незабудка, которую глупый, неразборчивый волчина предпочел изысканному фиолетовому ирису. Кич, подделку принял за произведение искусства. Но почему же я-то такая неудачница?! От жалости к себе начала икать. Серый принес с кухни стакан воды, заставил меня напиться, но приставать с объятиями и утешениями больше не стал, перешел ближе к делу.