Жалкая

Макинтайер Эмили

— Мне нужно быть внутри тебя.

Он обхватывает моими ногами свой торс и одним мощным толчком входит в меня.

Так глубоко.

Он начинает быстрый и карающий темп, и мои глаза закатываются назад, потому что я не думаю, что кто-то когда-либо трахал меня так. Быстро, грязно и так, словно ему не нужно ничего, кроме меня.

Эта мысль в сочетании с тем, как он заполняет меня, заставляет мой оргазм быстро нарастать, мой клитор набухает, а в животе нарастает напряжение.

— О, Боже, — бормочу я, ударяясь

головой о стену. — Я люблю твой член.

Он смеётся, вжимаясь в меня сильнее, его хватка на моих бедрах почти до синяков от того, как сильно они сжаты.

— Покажи мне, — говорит он, засасывая мочку моего уха между зубами и прикусывая её. — Покажи мне, как сильно ты любишь мой член.

Его слова — последнее, что мне нужно, и я взрываюсь, яркий свет ослепляет мое зрение, мои ногти впиваются в его плечи, пока он продолжает трахать меня, испытывая наслаждение.

— Вот так, красавица. Отдайся мне.

Еще несколько толчков, и он глубоко входит в меня, пока его бедра не прижимаются к моим, его низкие стоны вибрируют в каждой косточке моего тела, а его член дико дергается.

Медленно я возвращаюсь на землю и осознаю, что только что произошло и где я нахожусь.

Что я должна делать.

Он опускает мои дрожащие ноги, проводит подушечками пальцев по моим бедрам и обхватывает мои бока, прижимаясь лбом к моему.

— Скажи мне своё имя, — шепчет он.

Я не говорю, предпочитая оттолкнуть его. Наклонившись, чтобы взять свою одежду, я одеваюсь, мои конечности все ещё дрожат от того, как он только что оттрахал меня.

Определенно, это лучшее, что у меня когда-либо было.

Внезапно воздух становится удушливым, и мне нужно уйти. Сейчас.

Мне не нравится, как он заставляет меня чувствовать себя. Потому что я хочу назвать ему своё имя. Я хочу спросить, куда он идет и кто его друзья, но… я так не делаю.

Я не так функционирую.

Поэтому вместо этого я поворачиваюсь назад, чувствуя, что стены словно смыкаются вокруг меня. Подойдя к нему, я скольжу пальцами по его шее и поднимаюсь на носочки, оставляя мягкий поцелуй на его припухших губах.

Его глаза темнеют.

Затем я выхожу из туалета, двигаясь как можно быстрее, чтобы убедиться, что он не последует за мной.

Он этого не делает.

И когда три часа спустя в переулке я пускаю пулю в шею бармена Эндрю, наблюдая, как его кровь заливает потрескавшийся тротуар, а он падает на колени… всё, о чем я могу думать, это о том, как бы я хотела назвать Николасу своё имя.

3. НИКОЛАС

Мой желудок завязан в узлы. Такие, от которых тревога закручивается в голове,

а желчь поднимается по задней стенке горла.

Меня мало что беспокоит и ещё меньше что тревожит, но каждый раз, когда я смотрю на свою сестру, Роуз, эти чувства бродят там, на заднем плане и мучают мою совесть, как птица, клюющая дерево. Знание того, что я вижу её в последний раз и вернусь неизвестно через сколько времени, усиливает это ощущение.

Это не первый раз, когда я буду работать под прикрытием, но это первый раз с тех пор, как мы остались только вдвоем. С тех пор, как я выследил её на задворках Чикаго и наконец-то, блядь, наконец-то, привел её задницу в порядок и поселил в своей квартире.

— Голоден? — спрашивает она, поднимая на меня бровь и кладя руку на бедро.

— Можно.

Я пожимаю плечами, постукивая пальцами по круглому деревянному обеденному столу, наблюдая, как она мечется по крошечной кухне. Она возится, насыпая макароны из коробки в кастрюлю и проводя обкусанными ногтями по своим темно-рыжим волосам.

— Когда ты в последний раз встречалась со своим спонсором?

Ее тело вздрагивает, и она упирается руками в край белой плиты, опуская голову с тяжелым вздохом.

— Не начинай, Ник.

— Я ничего не начинаю. Я просто спрашиваю.

— Ну так перестань спрашивать, — огрызается она.

У меня щемит в груди, и я хмуро смотрю на неё, переводя взгляд с веснушек на её лице на выступающие кости бедер, хотя они уже не так заметны, как раньше, затем на шрамы и потускневшие следы, разбросанные между пальцами и вверх по рукам.

Она берет деревянную ложку из ящика справа от себя, и другие предметы посуды звенят, когда она резко закрывает его.

— Я чувствую, как ты исследуешь меня. Прекрати это.

Уголок моего рта приподнимается, и я потираю челюсть, щетина царапается о подушечки пальцев.

— Послушай, малышка…

— Я на три года старше тебя.

Я ухмыляюсь.

— Семантика.

Она смеется, качает головой, поворачиваясь к плите и помешивая макароны.

Мой желудок сжимается, мозг пытается вытолкнуть слова изо рта, когда я не хочу их произносить. Меня мало что волнует, кроме работы, но если я за что-то и переживаю, так это то, что находится здесь, в этой комнате, и то, что я оставляю её одну на неопределенное время, вызывает тошноту в моем желудке.

— Мне нужно будет уехать на некоторое время.

Её плечи опускаются.

— Для чего?

Я провожу языком по передней части зубов.

Она колеблется.

— По работе?

Я киваю.

Она кивает головой, пальцы подносятся ко рту, где она обгладывает их кончики.

Тяжело выдохнув, я встаю, деревянные ножки стула царапаются об уродливый паркетный пол, и я направляюсь к ней.

— Это отвратительная привычка.

Она смотрит на меня, её губы дергаются в призрачной улыбке.