Зайнаб
Шрифт:
Вдруг в его ноздри ударил запах девичьего пота, исходящего от ее красивого сильного тела. Его тело задрожало, он стал через ноздри быстро и шумно вдыхать воздух.
Нарингуль почувствовала волну, пробежавшую по телу Расула. Она засмущалась, по лицу поплыли розовые, бело-молочные краски, на ложбинке между лопатками на спине образовалась влага, сверху вниз поползла одна горячая капля, вторая, третья. Почувствовала, что они, объединившись, устремились к копчику и дальше. Она, засуетилась, не зная, куда девать никому не нужными ставшие руки, глаза, которые заискрились за туманом и голову, которая поплыла в тумане.
Расулу
— Ты, Нарингуль, пока посиди, выпей чаю. Вот чайник с кипятком, вот заварный чайник, заварку, сахар, кружки найдешь вон в том шкафчике, — протянутой рукой указал напротив шкаф. — А я быстро пойду и подведу воду к желобам, ведущим к мельнице, — с крючка снял плащ-накидку с капюшоном, надел, низко наклинился в низком и узком проеме двери и вышел в темноту.
Вдруг обернулся и крикнул из темноты:
— Если заработает мельница, сыпь зерно, ты знаешь как, думаю не впервой! — и быстро растворился в темноте.
Нарингуль взглянула на его широкую, враз ставшую какой-то родной и близкой спину, в ее глазах зажегся свет, а в сердце тепло, которое она до сих пор ни к кому из мужчин не испытывала. «Где же, Нарингуль, до сих пор были твои глаза? — упрекнула себя. — Каков джигит, а? Красивое тело, сильные руки, темные, как уголь, глаза… Просто мечта всех влюбленных девушек!»
В речной долине гремел гром, с грохотом неслась вспучившаяся грозная речка. Вдруг заработала мельница. Нарингуль машинально насыпала немножко зерна в корыто с маленьким прорезом под дном, пропускающим зернышки в тонкий желоб, который подталкивал зернышко за зернышком в узкое углубление жернова.
Но Расул почему-то не шел, вызывая в сердце девушки тревогу за него. Какие только мысли не приходили к Нарингуль по поводу Расула, одна мрачнее другой. Вдруг она представила разбушевавшую речку, с грохотом и и треском катающую огромные глыбы камней по руслу, огромные деревья, с корнями вырвавшимися из земли и несущей их на своих волнах и Расула, мелькающегося среди них. Она вздрогнула и вскрикнула: «О Аллах, помоги и береги его!» — он ей становился таким родным и близким, казалось, они с детства росли, играли вместе, их сердца давно объединяла одна их заветная и трепетная тайна.
Она в тревоге встала, забегалась в четырех стенах мельницы, не зная, что делать и какие меры предпринять. Машинально села у очага, сняла чулки, принесла калоши с порога и повесила на жердях их сушить.
Она съежилась у камина, вся дрожала, зуб на зуб не падал. Встала, открыла дверь — там все гремело и грохотало. Глаза пугливо искали место, за что можно зацепиться в темноте за стеной дождя. На нее наступала стена дождя, страшный грохот и рев беснующей реки внизу. Она с ужасом отскочила от двери и с грохотом захлопнула ее и с нутри закинула деревянный засов.
Она потеряла ориентир места и времена, голова шла кругом, тело застыло как перед ощущением грядущей беды. Она встала, не зная, зачем встала, почему-то подошла к жернову, который, издавая монотонный шум, бешено крутился вокруг своей оси. Она тупо уставилась на него, машинально вычерпнула горсть зерна из мешка и высыпала в корыто, еще раз повторила это движение.
Вдруг из лавины дождя во внутрь мельницы в капюшоне, весь мокрый, но счастливый, забежал Расул. Нарингуль не поверила своим
Расул растерялся, не зная, какие слова сказать Нарингуль, чтобы она успокоилась.
— Зачем же ты так расстроилась, Нарингуль? Испугалась, что меня проглотила разбушевавшаяся река? Или ударил гром? Или на меня упала сорвавшаяся с кручины скала? Бедная, бедная Нарингуль? Золотая ты моя! Какая же ты трусиха! А как же ты в такую кромешную темноту одна сюда осмелилась приходить? А вдруг, если на тебя напали волки? Успокойся, прошу тебя! — по-братски за плечи обнял девушку и привлек к своей груди.
Наринуль не владела своими эмоциями: то рыдала, то истерично хохотала. Губы ее то обиженно надувались, то расплывались в улыбке. Вдруг до нее дошло, где она находится и что своим поведением перед молодым и незнакомым человеком она выходит за рамки приличия. Краски гагустились на ее лице, она стыдливо отвернулась от Расула и горсточками стала сыпать зерно в корыто. Когда она опускалась и поднималась, из-под подола ее платья выглядывали бело-молочного цвета икры красивых, стройных, сильных ног. Расул застыл, по телу, как удар молнии, пробежала дрожь, оно сильно напряглось, вспотел лоб, задрожали ноги, перед глазами завертели черные круги, сердце бешено заколотило в груди.
Глаза у Расула осоловели, задрожала челюсть, потекли слюнки. Он заговорил с дрожью в голосе:
— Ты не утруждайся, Нарингуль. Эта работа не для тебя. Все сделаю сам, сам… Ты сиди, грейся у очага. — он никак не мог оторвать удивленный взор от красот Нарунгуль, шаря глазами за пазухой, под подолом платья, на заалевшем от смущения лице.
Под пристальным и изучающим взглядом Расула Нарингуль обернулась, приподняла голову, пугливо вскинула глаза. Вдруг между ними пробежал разряд молний. Она не знала, куда оторвать свой взгляд, на чем остановиться. У нее подогнулись ноги, затуманились глаза, мелко-мелко задрожал подбородок. Она понимала, надо поскорей уйти отсюда, раствориться в тумане, спрятаться под дождем, лишь бы как можно быстрей отсюда уйти. Но она не то, что уйти, один шаг в сторону делать не могла, как будто у нее к ногам привязаны пудовые гири.
Испепеляющие и стыдливые взгляды, бросаемые друг на друга, электромагнитные бури, создаваемые их сердцами, невидимые глазом, разряды молний, возникающие вокруг их тел, разжигали их страсти до такой степени, что вот-вот они готовы были воспламениться и превратиться в пепель. Молодое тело искало разгоряченное тело, губы устремлялись к губам и слиться в одном дыхании.
Нарингуль вздрогнула, выронила из рук кружку с горячим чаем. Она привстала, разгоряченное сердце горячими волнами толкала кровь по кровеносным сосудам и пульсировала где-то в животе, отдаваясь вниз, в ноги, она толкалась по сонным артериям к губам, вызывая в них дрожь, к вискам и в головной мозг, возбуждая и туманя разум, вызывая греховные мысли, отнимая у глаз свет.