Зайнаб
Шрифт:
Мериям, злобно поддакнув губы, стрельнула в ее сторону ненавистными глазами:
— Жду такого дня, когда мой папа этот твой змеиный зев запечатает расплавленным свинцом, любезная мачеха!
Мачеха, засыпая, издевательски рассмеялась, повернулась на другой бок, глубоко задышала. Сначала она, всасывая нижнюю губу в рот противно сопела, потом захрапела, как мужик.
— Медведица, противная хрюкающая медведица! — маленькими кулочками затыкала себе уши. — Какое же ты противное животное! Как я ненавижу твое усатое, с растительной порослью лицо, мачеха! Знала бы ты, как ненавижу! — противный комок подступил к горлу, глаза засверкали, на шее выступили
Она мыслями ушла во вчерашний вечер, перед ее глазами стала разъяренная мачеха.
Мериям училась в четвертом классе, после обеда. Она пришла со школы, даже не успела переодеться, перекусить, мачеха наказала в кладовке рассортировать картошку. К тому времени, когда сельское стадо пастух пригнал с пастбища, она завершила работу. В хлеву привязала коров, накормила, подоила корову, накормила кур, овец. Когда голодная, замерзшая в одном платье, заходила домой, на улице полностью потемнело. Мериям не успела подойти к печке, отогреться, как мачеха подтолкнула ее к каталке, наказала отбить масло. А сама с сыном развернули скатерть, сели, перед ее глазами стали смачно откусывать и обсасывать только что пожаренное на печке мясо.
От голода и запахов мяса, которое она давно не ела, у нее во рту потекли слюнки, в глазах помутнело. Стараясь не замечать мать и сводного брата, она привычными движениями рук стала подвязывать за веревку, висящую на кольце под потолком, глиняную каталку с простоквашей. Но обессиленные пальцы рук не выдержали ее тяжести, каталка выпала из рук, упала на пол и разбилась.
Мариям на мгновение не поняла, что случилось. У нее екнуло сердце, оно упало в пятки. Она растерянно взглянула в глаза мачехи и ужаснулась. Только теперь до нее дошло, что случилось страшное и сейчас с ней что-то будет.
Она заплакала, прося прошение, упала в ноги мачехи. А та, как кашалот, пока большими глотками набирала в легкие воздух, а в поджелудочное железо желчь.
— Милая мама, прости меня, прости!.. — умоляла Мериям. — Я не нарочно, не нарочно… Каталка сама выскользнула из рук!.. Я не нарочно! — умоляла девочка.
Глаза мачехи округлялись, в них засверкали молнии, вдруг изо рта загрохотал гром:
— Чтоб ты сдохла, чтоб конец твой обернулся черным саваном! — напала на падчерицу, стала больно щипать ее к руки, ноги, живот. — Чтобы отсохли твои руки и ноги, вражье отродье! Чтобы разорвались они на куски! Ты что, бестия, вместо рук носишь безжизненные плети! — схватила ее за руки, по разлитой на полу простокваше потащил наверх лестницы и сбросил ее оттуда…
Девочка при падении инстинктивно съежилась мячиком, покатила вниз. Первая ступенька лестницы была из цельного камня, и девочка, как на зло, ударилась о нее головой. Из глаз полетели искры, перед глазами закружили черные круги, может, на мгновение, она потеряла ориентир. Приподнялось, упала. Села у лестницы, зарыдала. Нет, не от боли, боль она не почувствовала, а от обиды, от горькой и подавляющей ее волю обиды. Она долго сидела в тамбуре и плакала. Во дворе стонал, скулил, плакал Тарзан. Он ползал по двору, заглядывал в тамбур и плакал как человек, горько, безостановочно.
Мериям не выдержала скулеж и завывания Тарзана. Встала, где-то в груди стало очень больно, она упала.
— Что же делать, что же делать? — причитала Мериям.
Ей до такой степени стало жалко Тарзана, что она поползла во двор. Обняла Тарзана за шею, прижалась к нему и заплакала.
Тарзан, прижавшись к к своей подруге, то плакал вместе с ней, то шершавым языком
Мериям не помнит, как она приползла обратно в тамбур, как поднялась и очутилась на тавлинском тулупе в коридоре. Когда она очнулась, в коридоре на табуретке горела керосиновая лампа. «Как всегда, наверное, отключили свет», — подумала она. Сильно болела голова, так сильно, что без боли не могла открыть глаза. Не знала, сейчас который час и скоро ли наступит утро. Страшные боли отдавались из-под правого бока, болела правая нога. Так она просидела до рассвета. Когда на востоке разбрезжил рассвет, ей показалось, что боль немножко уняла. И она уснула тревожным сном.
Не помнит, через какое время, но вруг кто-то сильно дернул ее за руку. Она от нестерпимой боли закричала и приподнялась. Перед ней, злобно пожав губы, стояла мачеха.
— Ты что, курица, забыла, что сегодня наступила очередь, нам ходить пастись общественный скот? Встань, сукина дочь! Видишь, как растянулась, бесстыжая, в коридоре, запрокинув голые ноги, открытые до пупка! — стянула с ее живота подол тулупа. — Хлеб с тандыра, сахар, сливочное масло, молоко, простокваша — все основные продукты находятся в шкафе под замком. С шкафа хоть крошка хлеба пропадет, ответишь своей башкой. В коридоре на столе находится кружка с молоком, рядом хлеб. В обед накормишь моего сына, — брюзжа слюной, заглянула ей в глаза и рассмеялась. — Тебе повезло, крапива, что вчера упала с лестницы! Иначе не миновать тебе сегодня пастушкой пасти сельских баранов! — только теперь заметила, та бесстыжими глазами с какой ненавистью буравит ее лицо. — Рано радуешься, крапива, рано! С утра до вечера и ты не останешься без дела!
— А мои уроки, моя школа? — попыталась возразить девочка.
— Твой отец десять лет ходил в школу, что, он стал большим начальником? Его начальниками стали строительный молоток и мастерок! Ха-ха-ха! Каков начальник, а? — кашляя и плеваясь, засмеялась ей в лицо. И ты со своей школу гору, что напротив, не перевернете. Все, хватить, надоели мне твои капризы! Я сказала, и точка! Распустила язык. Как старая бабушка! Закрой свою пасть и слушай! Когда проснется мой сын Али, его оденешь, соберешь постель, сложишь на свое место. Потрусишь паласы, пол в комнатах, в коридоре покрасишь речной черной краской, так, чтобы внутри все блестело и сияло. На ковре завяжешь тринадцать рядов узлов. В кладовой все кукурузные початки почистишь от листьев… Все наказы я тебе дала? А, чего молчишь? Не вздумай увернуться… Да, сегодня в селении решили, коров не выгонять в общее стадо. Их выгонишь за дом, пастись. Коровник почистишь от коровьих лепешек… Кур сейчас я сама накормлю, а вечером их накормишь… — вышла водвор. — «Ципа, ципа, ципа!» — позвала кур, бросила им две горсти зерна, посчитала, с овчарни выгнала овец, взяла посох и выгнала их за порог двора. — Эй, ты, девочка? — крикнула, что есть мочи.
Мериям не отозвалась. Она еще громче позвала Мериям. Мериям, открыла окно и тихо отозвалась.
— Чтобы ты оглохла! Почему не отзываешься? Накормишь этого своего дьявола! — зло взглянула на собаку, которая на нее зарычала. — Сваришь похлебку, обойная мука в кладовке. Сына моего голодным не оставляй. Молоко и простоквашу, что оставила в коридоре на столе, дашь ему. Если молоко или простоквашу выпьешь сама, убью, сын мне все расскажет!.. — повернулась и погнала барашек в сельское стадо.