Заступа
Шрифт:
— Пущай догонит сперва, — заявил Филиппка. — А и догонит, не будет пороть. Он же мне не настоящий отец.
— Чужие крепче лупят.
— А ему не до меня, — мальчонка обиженно засопел. — Он только Варьку любит свою.
— А ты не любишь? Ведь почти что сестра.
— Плохая она, — сообщил Филиппка. — Завсегда шпыняла меня. Как ущипет, так синяки. Из леса придет злющая, воняет гадостно, и давай меня изводить.
— Мамке бы жаловался.
— Заступы не жалуются.
Еще как жалуются, — невесело усмехнулся про себя Рух. — А еще ноют
И сказал:
— Ладно, раз так, назначаешься младшим Заступой, за мамкой с батькой приглядывай, от них ни на шаг. Справишься — меч подарю.
— Не обманешь?
— Чтоб мне пусто было.
— Смотри у меня, — пригрозил Филиппка.
— От отца с матерью ни на шаг! — напомнил Бучила, удаляясь от хутора.
— Не боишься пчельников одних оставлять? — поинтересовалась Бернадетта.
— На все воля Божья, — отозвался Бучила. — За каждым уследить не могу.
— Может мне с ними остаться?
— Не терпится падальщика увидеть?
— Не терпится, — подтвердила графиня. — Такая знаешь ли девичья блажь.
— Сдалось тебе.
— Ну интересно же! Они и правда ужасные?
— Неа, на котяток похожи. Миленькие, пушистенькие, херню всякую мурчат.
— Ты сам-то видел?
— Бог миловал. У меня без них всякого злобного мразья через край.
— Скучный ты.
— Ротмистр твой веселый.
Тропа манила в коричнево-зеленую глубь, пахнущую грибницей и прелым листом. Березы шелестели на ветерке, где-то рядом дробно выстукивал дятел. Хмурой стеной высились лохматые ели. Рух шкурой почувствовал чей-то ненавидящий, пристальный взгляд. По спине, несмотря на жару, пробежал холодок.
— Ты чего? — прищурилась Лаваль.
— Так, нахлынуло, — Рух встряхнулся, прогоняя колкий озноб. — Чёй-то надоело мне прогулки гулять. Айда домой, я вроде камин забыл потушить. Ща как полыхнет…
— Ну уж нет! Что я зря мучилась? — графиня уверенно направилась в лес и закричала. — Эй-эй, дикари поиметые! Выходите!
Господи божечки, — вздохнул Бучила про себя. — Ну вот зачем быть настолько тупой? Сейчас накличет беды.
— Нападайте ублюдки! — голосила Лаваль. — Где вы, страшные, грязные морды? Ау!
— Завязывай, а.
— Где твой азарт? — воскликнула графиня. — Мы обязаны схватить падальщика живьем.
— Между прочим это законом запрещено, — назидательно сказал Рух. — Кстати, почему?
— Одна неприятная, но весьма поучительная история, — скривилась Лаваль. — Когда появились падальщики, феноменом заинтересовались ученые. Тевтоны отловили несколько особей по заявке Кенигсбергского университета. Там делали с ними всякие нехорошие вещи: препарировали, копались в мозгах, ставили опыты, хотели выяснить причину болезни и пути заражения.
— Выяснили?
— Еще как! Безумцы то ли сами освободились, то ли им помогли. Резня была жуткая, погиб профессор медицинской кафедры, два магистра, случайно подвернувшийся доктор права и два десятка студентов. Говорят
— Не люблю всякие ужасы, — поежился Рух.
— В следующий раз обязательно подарю тебе томик Эттельбаха. Великолепнейший поэт и…
Лаваль резко замолкла. Бучила выглянул у графини из-за плеча и вместо устрашающего вида дикарей увидел полянку, утонувшую в плотной тени высоченного дуба обхвата в три толщиной, с вырезанным на коре потемневшим лицом. Трава вокруг вытоптана, на земле несколько глиняных тарелок, в одной кособочился оплывший огарок свечи.
Бучила сунулся в плошку и брезгливо поморщился. На дне присохли остатки позеленевший тюри из хлеба и молока. Вторая вылизана дочиста, в третьей подозрительные бурые пятна и налипший птичий пух. Чуть левее накопаны несколько ям.
— Похоже на кладбище, — Бернадетта заглянула в раскоп.
— На клятское дерьмо это похоже, — буркнул Рух. Ямки оказались совсем небольшими, в каждой лежала почерневшая деревянная кукла, замотанная в мешок. По ощущениям, куклы сначала похоронили, а потом откопали и бросили под открытым небом. Всего он насчитал двенадцать ям. В последней куклы не было.
— Жуть какая, — повела бровью Лаваль. — Вот за это и не люблю медвежьи углы. А кормят тут кого?
— А кого угодно, — хмыкнул Бучила. — Требное место. Хлеб, кровь, молоко. Неумелая попытка задобрить высшие силы.
— Чья попытка? — спросила графиня.
— Наших знакомых с хутора, скорее всего. Не удивлюсь если балует Степан.
— Почему он?
— Все таким промышляют, кто с лесом имеет дела. Чтобы что-то взять, нужно что-то дать. Иначе нельзя.
— И как церковь на это смотрит?
— А никак, у церкви своих забот полон рот, за каждым бортником, охотником или любителем грибочков не уследишь. Знаешь почему нельзя в одиночку между речками Ловатью и Полой гулять?
— Просвети.
— Людишки там пропадают частенько. Каждый год то трое, то пятеро. Леса сосновые, строевые, на продажу в Московию и в Европу идут. Местные живут замкнуто, кровосмешением балуют, чужих хватают и лесу в жертву приносят, чтобы, значит, деревья валить без ущерба себе.
— А власти?
— А что власти? — удивился Бучила. — Смерды бесплатно рождаются, а хороший лес больших денег стоит.
— Хочешь сказать Степан кому — то дочь подарил?
— А вот это скоро и выясним, — загадочно улыбнулся Бучила, и пошел из лесу прочь.
Ночи еле дождался, как на иголках сидел, растревожился весь, раз пять выбегал наружу, торопя звезды и серый закат. Наконец, напоролся на бархатистую темноту, пропитанную остывшим солнцем, запахами полыни и трелями соловьев. Обратно в подземелье вихрем слетел, смел со стола всякое ненужное барахло и зазвенел пузырьками и инструментами. Фыркнула и зашипела горелка, разбросав по стенам тусклые всполохи.