Заступа
Шрифт:
— Не забудьте, ротмистр, вы обещали показать мне живого падальщика, — напомнила графиня.
— Непременно возьму вас с собой, — отсалютовал ротмистр. — Завтра на рассвете на этом же месте! Я покажу вам охоту на человека, сударыня! Честь имею!
Вахрамеев резко дернул поводья и пустил лошадь в галоп, увлекая за собой головорезов и мелькающих расплывчатыми тенями собак.
— Подружились? — съязвил Бучила.
— Самую малость, — рассмеялась Лаваль. — Приятный молодой человек.
— Угу, после таких приятных молодых человеков ценности из
Филиппка, увидев процессию обрадовался, побежал навстречу и закричал:
— Батька вернулся!
— Варьку нашел? — ахнула Дарья.
— Неа, один, — мальчишка стрельнул глазенками в лес.
— А ну пошел в избу, на улицу нос не показывать! — велела мать.
— Ну мам…
Послышался звонкий шлепок, будущего Заступу и грозу всей окрестной нечисти загнали поджопниками домой.
Бортник сидел за столом, уронив лохматую голову на руки. Перед ним лежал скомканный сарафан. Чистый, без подозрительных подтеков и пятен.
— Горюешь, Степан?
Бортник поднял красные, заплаканные глаза и прохрипел:
— Нету доченьки, нету, тока платье сыскал.
— Следить надо за доченьками, беседы нравоучительные вести, в душу девичью лезть, — Бучила взял сарафан и шумно принюхался. Пахло бабой.
— А я следил! — взревел Степан и грохнул кулаком по столу. — А толку? Та тварь Вареньку уволокла, которую ты, Заступа, должен был изловить!
— Не доказано, — обиделся Рух. — Где платье сыскал?
— У тропы на опушке, — плечи Степана содрогнулись. Он разбил кулак в кровь и даже этого не заметил.
— Платок есть? — спросил Бучила у Бернадетты.
Графиня передала накрахмаленный шелковый платок с вензелями.
— Поранился ты, — Рух заботливо вытер кровящую ладонь бортника, безбожно извозякав белоснежный платок.
— Ты… ты…, — ошалела от наглости Лаваль.
— Я тебе новых сто тыщ подарю, — соврал Бучила, протянув окровавленную тряпку владелице.
— Фу, — Лаваль отдернулась. — Убери эту гадость!
Бучила сунул платок в карман и спросил:
— В лесу искал?
— Разве сыщешь! — всплеснула пухлыми руками Дарья. — Взрослые каждый год пропадают, а тут дите неразумное.
— Варенька! — Степан ткнулся рожей в сарафан, вполне натурально изображая убитого горем отца. Или не изображая?
— Вечером как себя вела? — спросил Рух.
— Обычно, — задумалась Дарья. — По хозяйству мне помогала.
— Ясно. А калики перехожие зачем ночевали у вас?
— А я ему говорила! — вскрикнула Дарья. — Нечего бродяг привечать!
— То дело богоугодное, — буркнул Степан. — Во искупление тяжких грехов.
— И много у тебя грехов тяжких, Степан? — поинтересовался Рух.
— Какие ни есть, все мои, — бортник зыркнул с вызовом.
— Тут согласен, — кивнул Бучила. — Мальчишка, который с каликами был, у вас умер?
— У нас, — Дарья перекрестилась. — Хороший мальчонка такой, уважительный, ласковый, Митенькой звать. Тощий, как шкелет, а жрал, не приведи Бог…
— Дарья, — осуждающе шикнул Степан.
— А чего? Как
— Болел чем? — поинтересовался Рух.
— Вроде здоровенький. Только хроменький, одна ножка сухонькая, короче другой. Уродился таким. Утром встали, а он остывает уже и кровь ртом пустил.
— Варькины вещи где?
— Вот тут, Заступушка, — Дарья засуетилась, указав на печной закуток.
Варькино приданое вышло не из богатых: узенькая лавка с парой лоскутных одеял, под лавкой разбитые лапти и плетеный короб со всяким девичьим добром — иголками, нитками, куклами, пряжей, обрезками ткани, бусинами и красивыми камушками. На колышке вбитом в стену висел расшитый бисером сарафан. В таком хоть замуж выпрыгивай. Рух быстренько осмотрелся, залез под матрас, набитый соломой, и выудил тряпичный сверток. Внутри горсть высушенных, ломких цветочков, листиков и стебельков. Бучила определил ромашку, колокольчик, побеги малины и, удивленно хмыкнув, протянул графине вытянутый, яйцевидный листочек с заостренной верхушкой.
— Ваше мнение, сударыня?
Лаваль размяла листок, понюхала и отозвалась:
— Определенно Atropa belladonna, она же «сонная дурь».
— Красавка по-нашему, или бешеница, — кивнул Рух и задумался. В принципе ничего необычного, невзрачный кустик с грязно-фиолетовыми цветочками. Мимо пройдешь — не заметишь, если только ты не ученый, свихнувшийся на гербариях, или вдруг не задумал кого-то убить. Красавка ядовита от корней до кончиков стебля, вызывая учащенное сердцебиение, резкое повышение температуры, светобоязнь, судороги и смерть. Вопрос один — Варьке она нахрена? Для интереса, или мышей изводить? А может другое? Красавка сильнейшая защита от сглаза и черного колдовства. Эх, Варюха-горюха, почему молчала? Что хотела сказать? Загадки одни.
— Так, — Рух повернулся к Степану и Дарье. — Ничего страшного не случилось. Пока. Сидите на хуторе, в лес ни ногой, ясно?
— Ясно, Заступушка, ясно, — закивала Дарья.
— И засветло лучше вам в Нелюдово перебраться.
— Хозяйство не брошу, — грубо отрезал Степан.
— А если башку потеряешь? — предупредил Рух. — И ведь не только свою.
— Никуда не пойду. Если Варенька вернется, а меня нет?
— Степушка, может и правда уйдем? — осторожно попросилась Дарья.
— Иди, назад не приму.
— Степушка!
— Отстань, баба!
Рух прихватил графиню за локоть и выбрался из избы. В спину неслись звуки ожесточенного спора. Степан упрямился, Дарья настаивала, но исход был понятен и так. Никуда они не уйдут. Бортник упертый и гордости выше краев.
— Заступа, — позвал тоненький голосок откуда — то от самой земли.
Бучила наклонился, заглянул под сруб, и увидел в темноте грязную мордашку Филиппки.
— Ты чего тут, малой? Велено дома сидеть.
— А я убег!
— Смотри, добегаешься, батька шкуру спустит.