Застава в огне

Хорт Александр Николаевич

— Виноват, товарищ полковник. Опасался утечки информации.

— Так из твоего же подразделения утечка, — сказал Адамов. — Или до сих пор не понял этого? Хотя на твоей заставе всего-то два с половиной человека, и все на виду. И ты не разобрался!

— Виноват, товарищ майор.

— Мы же с тобой все открыто обсуждаем, как со своим человеком, — доверительно произнес полковник. — Что ты скрытничаешь, не хочешь говорить начистоту. Если не получится контакта, каши не сварим.

— Вы хоть кого-нибудь подозреваете, Аскеров? — спросил

особист. — Кто-то вызывает настороженность?

— Нет. Пока нет.

— Короче говоря, результат операции расцениваю как провал, — подвел итог Гонецкий. — Шпион есть, героина нет, прапорщик под судом, и бойца потеряли. Так что объявляю вам выговор, товарищ капитан.

— Есть, выговор.

Все помолчали, потом полковник вздохнул:

— Вот и Саидова до слез жалко. Нравился он мне. У тебя были раньше безвозвратные?

— Он третий. За семь лет.

— Я раньше всех помнил — в лицо, по фамилии. Сейчас уже нет. Столько всего происходило.

Они снова помолчали.

— Алексей Григорьевич, что с Мюллером будет? — спросил после паузы капитан.

Задумавшись о служебных проблемах, полковник не сразу понял, о ком речь. А когда Мансур повторил свой вопрос, встрепенулся:

— Да, да, с Мюллером тоже далеко не все просто. Вот Борис Борисович расскажет об одной задумке.

— Есть вариант, — без особого энтузиазма произнес Адамов. — Поможем ему при одном условии — если только он сам себе поможет.

В сопровождении конвоира Мюллер, заложив руки за спину, шел по тюремному коридору.

Если бы кто-нибудь из хорошо знавших его людей посмотрел сейчас на Федора Иоганновича, то догадался бы, что тот чем-то сильно озабочен, огорчен, преодолевает боль. Понять это можно хотя бы по тому, как плотно сомкнуты его губы. Однако для этого нужно было знать Мюллера. Любому другому человеку его лицо сейчас показалось бы спокойным, даже безмятежным.

Повинуясь голосу конвоира, Мюллер повернул направо и вошел в комнату следователя. Тут на его лице мелькнула едва заметная улыбка облегчения, потому что рядом со следователем он увидел сидящего за столом Аскерова. Хорошо, что здесь свой человек, и не просто свой, а именно Аскеров. Случая не было, чтобы капитан сдавал своих людей.

— Не буду вам мешать. Поговорите наедине, — сказал следователь при появлении задержанного и принялся торопливо собирать со стола свои бумаги. Потом он подал знак конвоиру, и они оба вышли, прикрыв дверь с такой осторожностью, будто в комнате оставался спящий ребенок.

Мансур подошел к Мюллеру, и они обнялись, похлопав друг друга по спине. Шлепки получились смешными, будто выбивали ковер, и оба невольно улыбнулись.

— Садись. Поговорим, — предложил капитан.

Прапорщик поудобней устроился на стуле. Его лицо выражало приятное удивление.

— Ну вот мы и встретились, — сказал он. — А я уже батюшку просил прислать.

— Причаститься? Рановато.

— Ну, чего там

у нас? Не видать Красной Армии?

— Нам бы с тобой только ночь простоять да день продержаться, — подхватил шутку Аскеров.

Сегодня Мюллер смеялся больше обычного, что сразу отметил про себя капитан. То ли нервы в камере расшалились, то ли появление командира так подействовало. А скорее то и другое. Но что нервы расшатались — это точно. Прапорщик беспрестанно оглядывался на стены и потолок, значит, опасался прослушки. Мансур понял это и клятвенно заверил Гансыча, что здесь он может этого не бояться.

— Я уж думал, все — капут. Они мне говорят: отпустим на все четыре стороны. Но с условием: ты только доложи, кто там у вас, сколько, за что. А я говорю: мужики, сам бы хотел знать, самому интересно. Мы же все об этом гадаем с утра до вечера.

Оба тихо посмеялись. Помолчали.

— Только с юмором у них туговато, — вздохнул прапорщик. — Не до всех доходит. В холодную меня посадили. Правда, тут следователи попали пальцем в небо — это для меня что именины, я жару не люблю. Говори, капитан, чего делать.

Мюллер с надеждой посмотрел на капитана. Однако Мансур медлил с ответом, прекрасно понимая, что его слова вряд ли воодушевят прапорщика.

— В общем, договорились вроде, — начал он после паузы. — Они хотели, чтобы мы отпустили Селима. Якобы тот помогал таджикской милиции, сдал им каких-то левых курьеров. Мы его обменяем на местного жителя, заложника. На Назара Шарипова, ты его знаешь. Потом ты должен подписать признание…

— Еще чего! — возмутился Мюллер.

— Выслушай до конца, — досадливо поморщился капитан, — не перебивай. Если подписываешь признание, раскаяние, то тебя сразу освобождают из-под стражи. А осенью, на День независимости, попадешь под амнистию, и дело будет закрыто.

Мюллер с трудом осознавал суть необычного предложения. Он словно блуждал в тумане, не мог понять — радоваться ему или горевать. Все-таки природная обстоятельность дала о себе знать. Спросил:

— А не получится так, что подпишу — и мне восемь лет впаяют?

Эту цифру ему называл следователь, показывая статьи закона.

— Нет. Там Алексей Григорьевич договорился с прокуратурой на высшем уровне. Думаю, обойдется без накладок. Все должно быть нормально.

— Ладно. Предположим, подпишу. И кто же я тогда?

— А что делать? Иначе посадят. Положение безвыходное. Они же тоже обложили тебя — будь здоров. Там и свидетели, и фотографии. У них все доказательства на руках.

В растерянности Мюллер нервно ерошил пятерней волосы. Все его надежды на чудо рухнули в одно мгновение, и известил об этом человек, на помощь которого он рассчитывал больше всего.

— Капитан, меня ведь тогда сразу уволят.

— Да, скорей всего.

— И куда же мне прикажете деваться? Получается, со мной все — отвоевался? Снимай шинель, иди домой? Кто ж меня куда возьмет после этого?