Засранец Бэдд
Шрифт:
— Зейн?
— Хм?
— Мне часто снятся кошмары, до сих пор, и они меня дезориентируют. Если я просыпаюсь, то словно сумасшедшая…
Я поцеловал ее в макушку; я не продумывал данное действие, оно произошло само собой.
— Мне тоже. Если это произойдет. Мы с этим справимся.
В ответ она тихо угукнула и еще крепче прижалась, всем своим телом обвив меня, мои руки обернулись вокруг нее. Я чувствовал запах ее волос, едва уловимый аромат зубной пасты, и просто… ее запах.
Никогда в жизни я так быстро не засыпал.
Ей так и не приснился кошмар, который бы ее разбудил.
Я просыпался постепенно, медленно.
Моргнул и посмотрел вниз… Мара лежала ко мне спиной, свернувшись калачиком, белокурые волосы спутались и хаотично лежали на подушке и ее лице, скрывая его. Спиной она прижималась к моей груди, ее бедра были прижаты к моим, а попка покоилась на моем мужском достоинстве.
У нее слегка был приоткрыт рот, и она издавала тихое сопение каждые пару выдохов… это был, скорее всего, самый приятный звук, который я когда-либо слышал. Мое сердце екнуло, сжалось, пропустило несколько десятков ударов, и опять забилось, застучало с неистовой силой.
Я не заслужил этого. Ни ее, ни этого умиротворения…
Где-то глубоко, глубоко в душе этот страх мучил меня.
Именно по этой причине мое сердце так сильно билось о ребра. По этой причине я замер, моя рука лежала на ее бедре, а носом я уткнулся ей в волосы… и был до смерти напуган, что был недостаточно хорош, что не знал, как стать тем парнем, ради которого она сможет остаться. Само собой разумеется, что для Баста и Дрю это тоже было нелегко, но они не были свидетелями кровавой бессмысленной и жестокой смерти лучших друзей. Никто из них не сражался в одиночку с дюжиной повстанцев, стоя на окровавленном теле их брата. Да, я получил гребаную бронзовую звезду… от меня ожидали, что я буду размахивать ею и важничать, как засранец, потому что у меня была медаль.
Мило, классно, я гордился этим; и сейчас тоже горжусь в некотором роде. Но также стыжусь. Марко погиб. Его настигла пуля в нескольких дюймах от меня. Я все еще вижу его стеклянные глаза в кошмарах, дырку в его лбе. Он, черт побери, умер, и меня это разъярило, и за это я получил бронзу. Марко все также мертв, а у его ребенка нет отца, и эта звезда не вернет его. А хуже всего то, что мне нельзя говорить о том, как я получил эту награду, или даже что она у меня вообще есть, поскольку это была скрытно выполняемая задача. И единственная причина, почему я получил звезду, была в том, что мои действия спасли остальных из моей команды, и я вытащил их. Я не делал это ради чести или славы, или ради спасательного отряда, и даже не ради остальных парней… я делал это ради отмщения, за Марко.
В глубине души я чувствую грызущую, едкую вину и стыд: Марко должен был жить. Находиться на ранчо в Теннесси, играть со своим маленьким сыном и кататься на лошадях с женой. Но только не в ящике, в шести футах под Теннессийской землей. Это меня не должно быть здесь. В этом ящике должен был лежать я, весь в звездах и лентах.
Это и есть страх. Неуверенность. Я — морской котик. Я жесткий, крутой, у меня много навыков, я знаю, что хорошо выгляжу, хорош в постели и чертовски предан своим братьям. Но где-то в глубине души таится неуверенность, осознание того, что именно я должен был умереть вместо Марко, но этого не произошло. И вот я здесь, живой, с удивительной, невероятной, великолепной, милой, сексуальной, умной женщиной в своей постели, уютно устроившейся в моих объятиях,
Я, черт побери, не заслуживал ее.
Наконец-то, на меня снисходит озарение, меня осыпает большим количеством слов. Я не заслуживаю счастья с такой женщиной, как Мара Куинн. Я позволил своему лучшему другу умереть. Позволил его жене и сыну страдать. Я живу, а он умер, и это чертова несправедливость, которую я не могу исправить. Но как заставить чувствовать себя достойным? Никто не поймет, если я стану с кем-то об этом разговаривать. Даже Мара — она справляется с ночными кошмарами, воспоминаниями и всем таким, но с виной выжившего? Не думаю, что она способна понять подобное. Я знаю термин для обозначения своих переживаний, но это не помогает мне исправить их, не облегчает пережить случившееся и не предоставляет инструментов для решения проблемы.
Марко сейчас должен быть жив, а не я; это правда, от которой я не могу избавиться. Боже, как я могу быть достаточно хорош для такой женщины, как Мара, когда меня вообще не должно быть в живых? Я должен лежать в ящике на глубине шести футов. Это мои братья должны были спрятать где-нибудь сложенный флаг, а не Аннализа Кампо.
Понятия не имею, что делать. Я здесь, в своей постели, в обнимку с Марой, и чувствую себя от этого плохо. Я недостаточно хорош… не достаточно был хорош, чтобы спасти Марко, чтобы сохранить жизнь моему лучшему другу, и теперь недостаточно хорош для Мары. Но… не могу ее отпустить.
Я ее не заслуживал, но и не мог отпустить.
Она зашевелилась в моих руках, потягиваясь и постанывая, выгибая спину. А потом замерла, затаив дыхание, скользнула рукой по моему предплечью, будто была дезориентирована и смущена тем, где находилась и с кем была в постели.
— Это я, Мара, — прошептал ей на ухо, наклонившись ближе. — Ты со мной в постели. И в безопасности.
Какое-то мгновение она оставалась напряженной и оцепенела, а затем постепенно начала успокаиваться, мышцы расслабились, дыхание возобновилось. Она снова прижалась ко мне, склонив голову набок. Обхватила рукой мой затылок, притягивая к себе.
— Никогда раньше у меня не было такого приятного пробуждения, — пробормотала она. — Обычно, я дезориентирована намного дольше.
— Проснуться с тобой в моей постели… не могу представить ничего лучше, — прошептал я, вина и чувство неполноценности все еще меня тревожили, но не настолько, чтобы стереть или уменьшить силу того, что я чувствовал, когда эта женщина находилась в моих объятиях.
Она притянула меня ближе, мягко и нерешительно прикоснулась губами к моим, ее глаза были широко открыты и изучали меня на расстоянии нескольких сантиметров.
— Серьезно? Тебе даже не приходит в голову одна вещь, которая может быть лучше?
А потом Мара прижалась ко мне поцелуем. Будто заявляя, что мой рот принадлежит ей. Поцелуй был элегантным олицетворением нежности, шелка и тепла, утопающей сладости и красоты. Я застонал, когда мы поцеловались, и провел ладонью вверх по бедру Мары, затем под футболку, чтобы исследовать тепло и мягкость ее кожи. Она наклонилась и потянула меня за шорты, помогая сбросить их, оставив меня под одеялом совершенно обнаженным, ее задница терлась о мою пульсирующую, ноющую, твердую, словно железо, эрекцию.