Засранец Бэдд
Шрифт:
— Черт побери, Мара.
Я пожала плечами.
— Да, было… хреново. Но что меня поражает больше всего, так это то, что после того, как мы начали встречаться, травить его начали еще сильнее. Я знаю, что это не моя вина, но я все равно отчасти виновата. Они убили его. Но возненавидели его сильнее, когда он начал встречаться со мной. Видимо, я все-таки была популярной? Я ведь общалась самыми популярными ребятами из школы. Поэтому когда начала с ним встречаться, им показалось, что Айзек украл меня у них, испортил меня в каком-то смысле.
Фильм уже начался, но никто из нас не обратил на это внимание, как и та парочка подростов,
Я замешкалась, затем громко вздохнула.
— Итак, был Айзек. Что еще тебе рассказать? Однажды меня изнасиловали на свидании, когда я была в армии. Он подсыпал мне что-то, и потом я очнулась в переулке, болело все тело, и я была голая. Весело было. Конечно же, парень, который сделал это, не подумал о том, что мы были очень близко к медсанчасти. Все наши ребята помогли мне его найти и… познакомили его зубы с асфальтом, если можно так выразиться. Самое дерьмовое в том, что это было не первое наше свидание с ним. Мы встречались уже примерно месяц к тому моменту. Уже даже переспали. Но затем он подсыпал мне оксибутират натрия в напиток и изнасиловал меня. Ты мог бы подумать, что из-за него я обозлилась на мужчин. Сложно кому-то доверять после такого, понимаешь? После Айзека, а затем и Чада… свидания казались мне глупыми, опасными и бессмысленными, поэтому я перестала на них ходить.
Зейн замолчал на мгновение, глядя на экран, но, очевидно, что он не смотрел фильм.
— Я не знаю, что и сказать.
Я взяла его за руку.
— Ты хотел знать, и я рассказала тебе. Вот чем я живу. — Я сжала его руку. — Тебе ничего не нужно говорить. Главное что ты слушаешь.
— Мара, мне жаль, что тебе пришлось пройти через все это.
— Мне тоже. То есть ничего уже не изменишь, но это сделало меня сильнее, но именно поэтому мне сложно тебе открыться. — На несколько минут я смотрела в экран, не особо концентрируя внимание на фильме, но в моей голове крутилась только одна мысль. Скорее человек. — Хочешь, чтобы я рассказала тебе об отце?
Зейн повернулся в своем кресле и посмотрел на меня.
— Конечно, хочу, но только если ты сама хочешь о нем поговорить.
Я пожала плечами.
— Я подумала, раз уж я рассказала тебе об Айзеке и о Чаде, то могу и об отце рассказать. — Я кивнула в сторону выхода. — Может, уйдем? Что-то я сегодня не настроена на кино.
Зейн встал и вывел меня из кинотеатра, даже не задумавшись. Поблизости мы нашли бар и заказали несколько напитков. Когда мы нашли столик, Зейн сел возле меня, а я начала соскребать наклейку с бутылки своего светлого пива.
— Ой-ой, — сказал Зейн, — отклеиваешь наклейку. Плохой знак.
Я покачала головой.
— Ничего схожего с историями Айзека или Чада. Просто… все сложно, — я замолчала на мгновение, раздумывая. — Мой отец был совершенно нормальным, обычным отцом. Работал в страховой компании с девяти до пяти. Ходил на все мои концерты и театральные постановки, играл со мной на заднем дворе. Пил Бадвайзер на крыльце после работы, смотрел реслинг и автомобильные гонки, целовал маму перед тем, как уйти на работу. Он был просто… отцом. Но когда мне было двенадцать, он купил Харлей, продал свою страховую компанию и ушел.
— Кризис среднего возраста?
Я покачала головой.
— Нет, не совсем. Ему было только тридцать пять. Это не было кризисом и это произошло не случайно, как это может показаться. Тогда, в
— И все?
Я кивнула.
— И все.
— И как это можно не назвать случайным?
— Ну, давай посчитаем. Ему было тридцать пять, когда мне было двенадцать, то есть двадцать два, когда я родилась. Мама родилась в городе, но не отец. Видимо, он был бродягой. Однажды заехал в город на мотоцикле, встретил маму за ужином, влюбился и решил остаться. Мама забеременела, он продал свой мотоцикл, нашел работу в страховой компании, спустя года стал ее владельцем. Мама думала, что он счастлив — у него была она, у него была я, у него была хорошо оплачиваемая работа. Мы не были самыми богатыми в городе, но жили хорошо. Затем, как гром среди ясного неба, он решил, что ему надоела тихая семейная жизнь и уехал.
— Ты больше не видела его?
Я кивнула.
— Ага. Целый год никакой весточки от него. Никаких писем, открыток с днем рождения, ничего. Каждый месяц он отправлял маме деньги в неподписанных конвертах, но ничего больше. Мама забыла про него, забыла и я. Затем, когда мне исполнилось четырнадцать, прямо в начале летних каникул, я тогда читала книгу на крыльце дома, я услышала мотоцикл. Я знала, что это был он. Он подъехал на своем Харлее, на нем был жилет в заплатках, парочка новых татуировок на руках и большая борода. Он был другим, но это все еще был мой отец. С ним было около дюжины других байкеров, все из одной банды. Я тогда этого еще не понимала. Знала только то, что это была куча больших страшных мужиков на мотоциклах с несколькими крутыми женщинами, которые сидели позади них или же на своих собственных байках.
— Он взял тебя с собой?
Я покачала головой из стороны в сторону.
— И да, и нет. Он не похитил меня. Он подошел и спросил, хотела бы я провести лето с ним. Я была четырнадцатилетней девчонкой, и все еще была зла на него за то, что он уехал, но все равно скучала по нему. И мне было интересно, неужели где-то там было гораздо лучше, нежели здесь, дома, со мной и мамой? Поэтому я согласилась. Он сказал мне собрать все, что поместится в рюкзак и оставить маме записку.
Зейн скривился.
— Но ты же этого не сделала, так ведь?
Я покачала головой.
— Сделала. Взяла с собой пару джинсов, нижнее белье, носки, футболки, засунула это все в рюкзак, набросила толстовку на себя и поехала с ним. Написала маме, что я проведу лето с отцом, что люблю ее и все в таком духе.
— Могу поспорить, что все прошло нехорошо.
Я засмеялась.
— О да. Мы успели проехать километров пятнадцать, прежде чем нас нагнали шесть патрульных с включенными сиренами и мигалками. Вся банда остановилась, из машин вышли полицейские с оружием наготове, будто бы меня похитили. Не самое нелепое предположение с их стороны, особенно учитывая, что им сказала мама.