Заря
Шрифт:
— Правильно!
— А то разбаловались некоторые.
— Шаталова я предлагаю в таком случае! — порывисто поднимаясь с места, почему-то обрадованно крикнул немолодой уже, но кудрявый, веселый и расторопный, как парень, завхоз Кочетков. — Он в войну неплохо помогал Никонычу. И в партии с самой коллективизации.
— Ага, Данилыч страху нагонит! — покосившись снизу вверх на сидящего рядом Шаталова, не то поддакнул, не то пошутил маленький, ставший от возбуждения еще более взъерошенным Камынин.
— Гляди, совсем бы не запугал, — опасливо
— А главное — человек Иван Данилович, так сказать, знаменитый, — стараясь перекричать нарастающий шумок, продолжал Кочетков. — Его и в области уважают.
— Шаталова, так Шаталова, — рассудительно подытожил Балахонов, — другого председателя, пожалуй, и не придумаешь.
У бригадира первой полеводческой бригады Ивана Даниловича Шаталова на лице появилась горделивая улыбка. Он тыльной стороной руки расправил усы и пробасил:
— Конечно, если партийная организация будет оказывать поддержку…
Но тут до него, как струя холодной воды, донеслись слова Торопчина:
— Нет. Против Шаталова есть веские возражения.
Иван Григорьевич выждал, когда утихла недоуменная разноголосица, и заговорил:
— Знаю, что Иван Данилович на меня обидится, но… такая уж трудная моя обязанность. Да и характер. Скажу прямо — не оправдал он себя и на бригаде. Так или нет?
Однако на вопрос Торопчина никто не ответил. Правда, кое-кто и хотел поддакнуть, но, покосившись на внушительную фигуру Шаталова и на его обиженное, гневное лицо, не решился.
Торопчин это понял. Усмехнулся.
— Ну что же, молчание, говорят, — знак согласия.
— Правильные слова, — собравшись с духом, одобрила Самсонова.
Из-за стола вновь медленно поднялся старый председатель Андрей Никонович.
— Я, а не кто другой будет сдавать хозяйство. И знают все колхозники, сколько моих сил в него вложено. Потому и хочу сдать в надежные руки. Хоть и стар я, а вижу, что сейчас управлять колхозом надо по-иному. Большие задачи ставит перед нами государство. И не каждому они по плечу. Вот почему и предлагаю я партийному собранию — рекомендовать на мою должность… Федора Васильевича Бубенцова.
По глубокому молчанию и по выражению лиц было видно, что предложение Новоселова явилось почти для всех присутствующих неожиданностью.
— Предложить можно и Афоню-дурачка. А вот что колхозники скажут? — сердито выкрикнул Шаталов, опомнившись, наконец, от изумления.
Но это не смутило Новоселова.
— Своих колхозников я знаю не хуже тебя, Иван Данилович, — спокойно возразил он Шаталову. И оттого, что голос старика звучал тихо, его слова приобретали даже большую проникновенность. — Афоню-дурачка я в председатели не предложу. Да и тебе тоже, как и Иван Григорьевич, отвод даю. Хошь обижайся, хошь — нет. А к Федору Васильевичу мы давно присматриваемся. Бубенцовы — фамилия в наших краях знаменитая. И дед и отец не последними людьми на селе были, а главное — нашими людьми. Да и Федор Васильевич до мобилизации разве плохо работал? Ну, а если после войны
— Виноват, Андрей Никонович! — поспешно вскакивая и вытягиваясь, как новобранец перед начальством, отрапортовал застигнутый врасплох вопросом старика Бубенцов. И еще больше смутился.
Кругом засмеялись. Но доброжелательно. А Дуся Самсонова даже в ладоши захлопала.
— Чему радуешься, канарейка? — сердито цыкнул на Самсонову завхоз Кочетков. — Погоди, еще все окажемся в дураках перед колхозниками.
— Ну, а перед обществом я первый за тебя слово скажу. А моему слову народ пока верит, — как бы отвечая Кочеткову, закончил свое выступление Новоселов.
— И все члены партии тебя, Федор Васильевич, поддержат, — обращаясь не так к Бубенцову, как ко всему собранию, уверенно сказал Торопчин.
Весть о том, что партийная организация выдвигает на должность председателя колхоза Федора Васильевича Бубенцова, разнеслась по селу в тот же вечер и, нужно сказать, почти для всех явилась неожиданной. Уж очень примечательной и, пожалуй, непонятной была для колхозников личность Бубенцова, а еще больше смущало поведение Федора Васильевича после возвращения с фронта.
— Если бы Федор сейчас такой был, как до войны, самостоятельный, — раздумчиво сказала колхозница Коренкова. — А то будто не ногу на фронте потерял, а голову.
В просторной избе бывшего бригадира, а ныне звеньевой Марьи Николаевны Коренковой собралось все звено. Восемь женщин и девушек сидели вокруг покрытого белой скатертью стола и вручную сортировали на семена просо, отбирая зернышко к зернышку.
— Да. Удивление, — откидываясь от стола и выгибая затекшую спину, отозвалась на слова звеньевой одна из женщин.
— А уж глаза у Федора Васильевича колючие — беда! — воскликнула другая — молодая, глазастая, порывистая в движениях. — От такого и мышь в соломе не спрячется.
— Его, озорника, и в районе боятся.
— Все бы ничего, да винищем сильно балуется. Гляди, пропьет весь колхоз, как в «Светлом пути» Ерошин.
— Да-а…
Некоторое время женщины сидели молча, слышалось только тиканье ходиков да легкое шуршанье.
С печи, посапывая, спустился заспанный семилетний сынишка Марьи Николаевны и, недовольно покосившись на сидящих, зашлепал босыми ногами к двери.
— Валенки надень, Пашка! — крикнула мать.
— Ладно и так, — бормотком отозвался паренек и вышел.
— Тоже еще растет, сахар, — вздохнула Коренкова.
— А вот я вас так спрошу, — вновь вернулась к разговору глазастая. — Поставили бы перед вами двоих — Бубенцова и Ивана Даниловича Шаталова, его ведь на смену Никонычу намечали, и сказали: «Выбирайте, бабоньки, на свой вкус…» Ну-ка, ну-ка!
Вопрос оказался каверзным. Все женщины прекратили работу, переглядывались, однако ни одна первой высказаться не хотела…