Заря

Лаптев Юрий Григорьевич

Бубенцов долго смотрел в лицо дружка. Он ждал своим, по существу излишне резким, словам отпора, а встретил на лице Торопчина улыбку и одобрение. Поэтому Федор Васильевич, что называется, потерял запал и предпочел уклониться от ответа.

— Мое дело — предупредить. А уж командует пускай тот, кому по чину полагается.

— Ясно. Знаем мы таких резвых. Случись что, я, мол, только в колокола бренчал, а обедню батюшка служил: он и ответчик, — насмешливо пробасил бригадир первой полеводческой бригады Иван Данилович Шаталов.

Кто-то сидящий у печки гулко захохотал и поддакнул Шаталову:

— Разлюбезное дело — учить

да лечить. Абы не работать.

— Ты, товарищ Шаталов, не подкусывай! — вспылил Бубенцов. — Хотя сапог у меня и на деревяшке, но шапка пока на голове. Будь моя власть, я бы со всех вас, юристов, так спросил, что на полусогнутых забегали бы.

— Вон как!

— Ясно. А на ком до войны держалась вся МТС? На Федоре Бубенцове, известно!

До сих пор молчавшие колхозники оживились, заговорили, задвигали скамейками. Сразу обнаружилось, что в помещении много народу.

Торопчин, не сводивший темных пристальных глаз с лица Бубенцова, повернулся к собранию, застучал по столу массивной зажигалкой:

— Пока остыньте, товарищи. Послушаем, что нам председатель скажет — Андрей Никонович. Ведь его слово сегодня первое.

Из-за стола медленно и трудно поднялся высокий старик с очень худым лицом, окаймленным желтоватой, выцветшей бородкой. Он заговорил негромко, с хрипотцой, то и дело покашливая, устремив взгляд куда-то в угол.

— Слышали уж вы мои слова не раз, а вот ходу им не даете. Опять повторю. Колхозом мне управлять неподсильио… Неподсильно! Ведь хозяйство-то — десяток гектаров добавь, и вся тыща. А я какой молодец — по избе пройду, а у порога присяду. Сам не пойму, какая сила всю войну меня держала. Из последних тянулся. А тут еще засуха навалилась, все пожгла. Семьдесят восемь лет я прожил, а такой напасти не запомню. Вот ты, Федор Васильевич, говоришь, почему наши люди на работу стали не дружные? А есть ли у них силы?

— Найдутся! Силу из русского человека ничто не выжмет. Ни война, ни засуха! — уверенно ответил Бубенцов, оглянул окружающих и встретился взглядом с Торопчиным.

Оба улыбнулись.

— Весну-то я заприметил еще с осени, — так же тихо продолжал Андрей Никонович. — И рад бы ее встретить, как полагается, с поклоном, Да, видно, спина не гнется. Чем сеять будем, если, самое малое, двести пятьдесят центнеров семян не хватает? Ну, картошки по дворам собрали и еще соберем. Последнее отдадут люди на такое дело. А зерно? Опять же инвентарь. По делу еще на восьми плугах надо лемехи сменить, а где я железо возьму? Знаете ведь, какое положение, — четыре года землю чугуном кормили. Теперь на МТС тоже в этом году надежда плохая. Трактора в первую очередь целину да запущенные земли поднимать начнут. А нам если и помогут, то после других. Ведь район как смотрит: «Заря» — колхоз самостоятельный, управится своими силами. Это как? Была, верно, она — сила, когда земля подносила.

Последние слова Новоселов договорил с трудом, потому что горло перехватил приступ стариковского кашля. Все терпеливо ждали, чем же закончит свою унылую речь председатель. Но не дождались.

— Говори-ка лучше ты, — откашлявшись, наконец, сказал Новоселов Торопчину и сел.

Иван Григорьевич поднялся, привычным для него движением крепко потер рукой лоб, заговорил не спеша, обдумывая каждое слово.

— То, что тебе, Андрей Никонович, семьдесят восемь лет, нас не пугает.

— Пустяковый возраст!

— Самая пора

жениться! — послышались возгласы.

— Но вот то, что ты весны испугался… плохо, — продолжал Торопчин, и появившиеся было на лицах улыбки исчезли, — Прости за прямое слово, но такие мысли, пожалуй, хуже старости. Семена, тягло, инвентарь… Нет, все-таки не это решает успех дела, а люди. Люди! А ведь сейчас в нашем колхозе чуть не на всех руководящих постах коммунисты. Да разве это плохая тебе поддержка? Вот вы только послушайте, товарищи, что о нас пишут.

Торопчин достал из планшета газету, бережно развернул ее.

Дуся Самсонова спрыгнула с подоконника и неслышно приблизилась к столу. Кузнец Никифор Балахонов — большой, сутулый, жилистый, — оторвал от печи свою широкую спину, неловко ступая, прошел вперед и присел на краешек скамьи рядом с Анастасией Новоселовой.

— «Теперь, после перехода к мирному строительству, вопросы сельского хозяйства встали, как важнейшие задачи партии…» Как важнейшие задачи партии! — подняв от газеты голову, повторил Торопчин. — Так говорит ЦК. А что это значит, товарищи?

— Сила наступает! — обрадованно отозвался Никифор Балахонов и подтолкнул локтем Новоселову.

— Правильно. Совершенно правильно! Так разве же, имея за плечами такую великую силу, как вся партия, мы должны беспокоиться только о весеннем севе? А гидростанция? А новые скотные дворы? А сортовой участок? А весь наш пятилетний план? Что же ты, Андрей Никонович, за руководитель, если собираешься через реку плыть, а ручья боишься? Давайте вспомним, о чем в самую разруху, в девятнадцатом году, Владимир Ильич думал. Какие цели Иосиф Виссарионович перед народом ставил, когда фашист подбирался погаными руками к самому нашему горлу! Мудрость партии нашей, товарищи, в том, что сквозь самые черные тучи она солнце видит. Потому и с пути никогда не сбивалась и не собьется!

— Вот, брат, как подвел секретарь! — оглядывая повеселевшим взглядом окружающих, пробормотал непоседливый бригадир третьей бригады Камынин. И шепнул сидящему рядом Шаталову: — Давно ли Ванюшка к тебе в сад лазил за яблоками, а сейчас нам, старикам, жизнь объясняет… Ну?

— Это и нам известно, что орлы мух не ловят, — сдержанно прогудел в ответ Камынину Шаталов, — Но только не каждая птица — орел. А по нашим местам и вовсе — сорока да грач, грач да сорока.

— Да как же будет наша парторганизация поднимать колхозников на большой труд, если сама она с трещинкой? — глаза Торопчина испытующе пробежали по всем лицам, — Неужели даже среди нас найдутся люди, сомневающиеся в собственных силах? Если есть такие, пусть вот здесь, сейчас, о своих сомнениях скажут… Ну?

Никто не отозвался, но на некоторых лицах Иван Григорьевич уловил если не сомнение, то нерешительность. Спрятал почему-то от него глаза завхоз Кочетков, потупилась Новоселова, усиленно начал отирать лицо платком Камынин.

— Что же вы молчите, товарищи?

— А чего разговаривать попустому? Ведь чужой дядя за нас не посеет?

— Верные слова. Как-нибудь осилим, — зазвучали в ответ не очень уверенные голоса.

— Как-нибудь? — у Торопчина еще туже сошлись и без того почти сросшиеся брови. — «Как-нибудь» — слова копеечные. «Что посеешь, то и пожнешь» — хорошая поговорка, но и ее можно дополнить: «А хорошо посеешь — больше возьмешь!» Было бы, товарищи, желание. А силы у нас в колхозе не маленькие.