Заря
Шрифт:
— Правильно, товарищ Балахонов, и такая неприятность может получиться с человеком, идущим без направления. Да и с колхозом тоже. Вот почему партия наша и правительство намечают для всей страны не только хозяйственный план, но и политические цели ставят перед народом. Ну, о том, что каждая наша пятилетка — это даже не шаг, а целый перегон на пути к экономической мощи и зажиточности — это у нас даже пионеры знают. Знаете?
— Знаем, Наталья Захаровна! — разноголосо, но дружно и обрадованно отозвались со всех сторон по-петушиному звонкие голоса.
— А вот для какой высокой цели нужна нам зажиточность и богатство?
Так, начав с шуточки, закончила Наталья Захаровна очень серьезными словами, И всех навела на размышления. Хоть и ни слова она не сказала ни о Бубенцове, ни о Торопчине, но… такое уж было обыкновение у первого секретаря райкома. Зачем решать за других? Ведь если человек сообразит сам, решение для него куда крепче, чем подсказанное со стороны. Навести на правильную мысль — другое дело. Знала Васильева своих колхозников не только по лицам да по фамилиям.
И действительно, большинство собравшихся уже по-иному взглянуло на поведение Бубенцова. Вопрос, может быть, дошел бы и до полной ясности, если бы следом за Васильевой слова не попросил Шаталов.
Степенно вышел Иван Данилович на край крыльца, зычно откашлялся и заговорил:
— Очень уместно вы, товарищ Васильева, напомнили нам старинную басню «Лебедь, рак да щука». Мы, коммунисты, самокритики не боимся и смело должны взглянуть: а не завелся ли и в наших рядах какой-нибудь рак либо щука. Так-то вот…
— На себя в зеркало полюбуйся, в акурат рака увидишь, — сердито пробормотала Дуся Самсонова, но тут же смутилась и даже голову в плечи втянула. Забыла, видно, девушка, что рядом с ней сидел сынок Ивана Даниловича. Но, кажется, Николай не расслышал слов Дуси, а если и расслышал, то не обиделся. Самому было стыдно за отца. Правда, Иван Данилович не стал, как ожидал Николай, да и многие другие, нападать на Торопчина. Но, начав с решительной «самокритической» фразы, дальше начал петлять Данилыч, как напуганный косач по огороду. Говорил довольно пространно, цветисто и даже, на первый взгляд, а вернее слух — дельно. Шаталов, обращая свои слова больше к столу, за которым сидела Наталья Захаровна, объяснил, как он понимает постановление Февральского пленума ЦК. Выяснилось, что понимает правильно. Потом выразил желание, чтобы и Торопчин с партийной линии не сбивался.
— А я сбиваюсь? — спросил Иван Григорьевич.
— Обидного слова я тебе, товарищ Торопчин, не скажу… пока! — поддел все-таки Данилыч Торопчина так же, как недавно его собственный сын подкусил.
Не сказал Шаталов «пока» обидного слова и про Бубенцова, хотя начало обращения к председателю заставило многих насторожиться.
— А вот тебе, Федор Васильевич, я прямо объясню, хошь сердись, хошь нет. Ты, конечно, в колхозных делах крепко разбираешься. И порядки, нужно сказать, навел строгие! На что тут обижаться?
— Но все-таки… Я бы, например, на твоем месте
— А какой? — раздался вопрос с лужайки.
— Такие вопросы наспех не решаются! — с достоинством ответил Иван Данилович и, очевидно обидевшись, вскоре закончил свою «обличительную» речь хорошей фразой: — Мы, колхозники, конечно, доверие нашей партии и правительства оправдаем. Как говорится, целиком и полностью! А порукой тому — урожай, который зреет на наших колхозных полях!
Но, несмотря на патриотическую концовку, речь Шаталова почти никому не понравилась. Похлопали, правда, Ивану Даниловичу в ладошки, но жидко и снисходительно.
— Говорил, говорил, а толку чуть. Только дыму напустил полну горницу, идол! — выразила по существу общую оценку Марья Николаевна Коренкова, — Ну, погоди!
Не уяснил вопроса до конца и выступивший следом за Шаталовым младший конюх Никита Кочетков. Только Дусю Самсонову расстроил. Раз надумал выступать, должен был прийти к секретарю посоветоваться. А то Наталья Захаровна наверняка ведь подумает: «Ну, хороши у Самсоновой комсомольцы — двух слов связать не могут».
— Я обвиняю товарища Бубенцова, хотя лично мне он ничего плохого не сделал, да и колхозу тоже, — начал Никита своим неустойчивым баском.
— Чего же тогда обвинять вылез? — не удержавшись, выкрикнула Дуся.
— Обождите, товарищ Дуся Самсонова. А вот я вас спрошу — у кого, по-вашему, Федор Васильевич Бубенцов служит, а?
Так как теперь Никита обратился уже непосредственно к Дусе, она и ответила:
— Известно у кого — у колхоза.
— Хорошо. Так кто же дал право Федору Васильевичу со своим хозяином так грубо обращаться? Это во-первых…
— А сам говоришь, что ничего плохого от Бубенцова не видел, — совсем уже рассердившись на такую нелогичность, вновь прервала речь Кочеткова Самсонова.
— Да помолчи ты, нетерпимая. Дай человеку слово сказать. Может, и дельное услышим, — урезонила Самсонову сидящая рядом женщина.
— Верно, Дуся. Ты прямо какая-то… — заступился за «оратора» и Николай Шаталов.
А Никита добрался, наконец, до сути.
— Я — это и есть колхоз! И если Бубенцов обидел нехорошими словами мою тетю Елизавету Дмитревну, значит всыпал и мне, да и тебе тоже. Словом, ударил по одному, а пришлось по всем. Теперь — другое. Раз я — колхоз, мне интересно, чтобы меня любили мои соседи, другие колхозы. Уважения хочу добиться в районном масштабе! Поняла? — Никита никак не мог отстать от Самсоновой ни словами, ни взглядом, хотя и сам чувствовал, что его речь от этого проигрывает. Не речь, а разговор получается.
— В областном, может быть? — а разве Дуся могла не отозваться, раз Никита обращался непосредственно к ней?
— И в областном! — неизвестно почему обиделся Кочетков.
— Поднимай выше, Никита! Кидай на всю республику! — поддержал Кочеткова кто-то из приятелей-комсомольцев. Но эта поддержка окончательно смазала по существу не глупое выступление комсомольца.
Шум утих только тогда, когда на крыльце перед столом президиума появился следующий оратор, уважаемый в колхозе человек. Андриан Кузьмич Брежнев говорил негромко и без пафоса. Но его слова были услышаны всеми и почти всем понравились потому, что напоминали сказку: большой до нее охотник русский человек.