Заря

Лаптев Юрий Григорьевич

— Вот роется в навозе жук. И доволен этот жук, наверное, своим существованием. А что он видит?.. Кучу навозную, да и то не всю сразу… Теперь возьмем петуха. Тоже невесть какая живность. Но может он все-таки вспорхнуть на крышу и оттуда посмотреть на все село, где обитается. Значит, выше петух жука?

— Какой же разговор! То — жук, а то птица, — выкрикнул крайне заинтересованный образным подходом Брежнева его постоянный почитатель Александр Камынин. И, обратившись к окружающим, пояснил: — Головастый мужик Андриан!

— И птица птице рознь, — рассудительно продолжил I Брежнев. — Вот почему, интересно, орла царем птиц зовут? А потому, что может орел подняться на страшенную высоту и оттуда весь

наш район глазом окинуть.

— Ах ты, мамаша моя, любезная женщина! — совсем уже умилился Камынин и посмотрел вверх. Да и многие почему-то взглянули на небо, хотя орла там в этот момент не было. Да и откуда ему взяться? Коршун или ястребок еще могли бы залететь.

— Высоко орел летает, а все-таки до людей ему не подняться. Человек, если, конечно, он стоящий, вот, не сходя с этого места, может всю свою страну увидеть! К чему это я говорю?.. А к тому, что должен интересоваться каждый колхозник нашего района, как, например, в Донбассе живут шахтеры, в чем они в настоящий момент нуждаются. А шахтер или другой какой рабочий пусть беспокоится о нас, колхозниках. Так я понимаю социализм! И Иван Григорьевич Торопчин так же. А вот ты, Федор Васильевич, пока до такого сознания не дошел. Видишь ты свой колхоз и хорошо видишь. Прямо скажу — ничего от твоего глаза не укроется. А того не понимаешь, что колхоз-то наш не в лесу ведь стоит дремучем, где кругом только звери обитаются, и не посреди большой воды… С таким сознанием, милый, далеко не ушагаешь. Да и другие за тобой не пойдут!

— Вот, брат, как. В петухи вывел председателя нашего. Ай-яй-яй, — даже расстроился Камынин.

Федор Васильевич Бубенцов сидел за столом президиума рядом с Васильевой., Сидел на виду у всех. И чувствовал, что посте слов Брежнева взоры нескольких сотен людей устремились только на него. Тех самых людей, которые выбрали его председателем, поставили над собой, а теперь с него же требовали ответа. Но не знал пока Федор Васильевич, не мог решить, как и что он ответит народу. К чему же все-таки он ведет свой колхоз?

— Можно мне сказать? — донесся из задних рядов вопрос.

— Всем можно. Выходи сюда, Марья Николаевна, — ответила Васильева.

Коренкова не спеша поднялась с места и направилась к крыльцу. Идя на собрание, она надела свое лучшее платье, повязала шелковой косынкой волосы и, поколебавшись, открыла флакончик «Красной Москвы». Вообще в последнее время Марья Николаевна обрела былую уверенность и стала следить за собой, подтянулась, помолодела.

— Смотри, краля какая Маша-то! — вырвалось одобрительное восклицание у завхоза, известного ценителя женской привлекательности.

— Будешь кралей. За сорок бабе, четверо детей, а она замуж собирается, — несколько охладила пыл Кочеткова сидящая рядом жена Елизавета, сама не молодая, но все еще считавшаяся первой красавицей по селу.

— Так и Балахонов ведь не купидон! — нашелся Павел Тарасович.

Кузнец действительно ничуть не напоминал своим обликом купидона, хотя и вырядился по-праздничному. Сутуловатый, длиннорукий, жилистый. А сейчас от жары — на самом припеке сидел Балахонов — да от волнения и лицо у него стало как только что вынутый из горна лемех. Молотком стукни, и искры посыплются. А волновался Никифор Игнатьевич, и сильно волновался, за свою невесту. Хоть и жил он еще не под одной крышей с Марьей Николаевной, но к характеру ее успел присмотреться. Ласковая, ласковая, но уж если разойдется…

«Беда, всех сейчас кипятком сполоснет», — тревожно размышлял Балахонов, глядя на приближавшуюся к крыльцу Коренкову. А когда она проходила мимо, посоветовал негромко, но внушительно:

— Аккуратнее выступайте, Марья Николаевна.

Идя на собрание, Коренкова и сама было решила выступить «аккуратно», а то и промолчать. Но когда

поняла, что не только все выступающие, но и большинство собравшихся обвиняют Бубенцова, — прислушивалась ведь она не только к тому, что говорилось с крыльца, а и к тому, как доходят до народа слова, — не выдержала. Значит, правду Кочетков сказал — снять хотят Федора Васильевича с председателей. Этому воспротивилась вся ее простая и честная натура. За что?.. Дорог был все-таки Марье Николаевне этот ставший за последнее время еще более резким и замкнутым человек. И, пожалуй, только Торопчин да она по-настоящему понимали Бубенцова. Вот и сейчас, хотя и сидит Федор Васильевич за столом президиума на вид спокойный и строгий, но знала Коренкова, что делая буря бушует у него внутри. И как люди не понимают! Тот же Брежнев. Так ли сам-то поступает, как говорит? Правда, очень трудно было найти в поведении Андриана Кузьмича что-нибудь неблаговидное. Просто примерной жизни человек, а уж работник! Но, каким бы ни казалось чистым зеркало, а проведи пальцем да присмотрись повнимательней, и обязательно обнаружишь пыль. А уж Марья Николаевна к Брежневу присмотрелась! Ничего, конечно, плохого ей Андриан Кузьмич не сделал, но один недавний разговорчик Коренковой крепко запомнился, хотя для постороннего уха показался бы совершенно безобидным, даже приветливым:

— Горох, Машенька, нынче сеять не собираешься?

— Пока нет. А что?

Поняла, конечно, Коренкова, сразу поняла, куда был нацелен этот невинный вопросик старого бригадира. Сама ведь когда-то подсунула ему эту бобовую культуру. Но не подала и виду.

— Да хотел я тебе один сорт рекомендовать. «Вятский ползунок» по-нашему называется. Отличную урожайность дает. Советую попробовать.

— Спасибочки, Андриан Кузьмич.

Ну не обидно было Марье Николаевне вести такой разговор? Да разве не она первая по колхозу высокие обязательства на себя приняла? И не Брежнев Коренкову, а она его на соревнование вызвала. А хлеба? У нее в бригаде хороши, а у Брежнева лучше. Конечно, надо их еще выходить — подкормить, от сорняков очистить, но разве Андриан прозевает? Нет, своего Брежнев не упустит никогда! Это Марья Николаевна знала твердо.

— Очень мне понравилась, Андриан Кузьмич, твоя присказка. Хорошо ты сказал: одно дело жук, а петух — совсем другое. И про шахтеров вспомнил к месту. Обо всех, словом, побеспокоился.

Так приветливо и вкрадчиво начала свое выступление Коренкова. Однако Брежнев почему-то обеспокоился. Снял свою шляпу и отер чистым платком благообразно лысеющую голову. Хорошо среди ясного дня припекало солнце.

— Только вот я часто думаю, почему это некоторые люди сами так складно не поступают, как учат других… Даже члены партии нашей.

— А ты по имени-отчеству к людям обращайся, Марья Николаевна. Так будет повежливее, — посоветовала Коренковой Наталья Захаровна. Васильева слушала поначалу ласковую, затем требовательную, а под конец и резкую речь Марьи Николаевны с нарастающим интересом. Да и все колхозники насторожились.

А кое-кто и встревожился. Зато другим прямые слова Коренковой пришлись по душе.

— Будто сама я говорю! — крепко сдавив руку Николая Шаталова и подавшись вперед, прошептала Дуся Самсонова. — Давай, давай, Маша.

— Могу и повеличать, — Коренкова улыбнулась Васильевой и вновь повернулась к собранию. — Далеко ходить не придется. Во-он он сидит — завхоз Кочетков, член правления нашего колхоза. А спросите-ка его: кому ты, Павел Тарасович, стелешь солому под ноги, а кому камешки подкидываешь?.. Торопчину ты Бубенцова чернишь, а при Бубенцове осуждаешь Торопчина. Как дым — куда ветер дунул, туда и понесло. Разве это порядок?

— Так! Водится за Павлом такой перепляс! — послышались одобрительные голоса. — Они — Кочетковы — такие!