Запретный плод
Шрифт:
— Я уже сказала ему, что пойду, — добавляет она, скрещивая руки. Капитан Суши щебечет, чтобы она продолжала его гладить. Клянусь, он более предан Зои, чем мне. — И мне нравится музыка.
— Это будет еще одна поздняя ночь? — спрашиваю я, мой голос хрипловат.
Ее челюсть твердеет. — Я не такая хрупкая, как ты думаешь, Лиам. Я могу о себе позаботиться.
Мне хочется закричать, что это чушь собачья, но я не делаю этого. Вместо этого я провожу рукой по лицу и снова вздыхаю.
— Позволь мне поехать с тобой, по крайней мере. Я могу
— Я в порядке.
— Ты не в порядке, — рычу я, чувствуя, как гнев вскипает в моих жилах. — Большую часть ночи ты проводишь либо на учебе, либо с друзьями. Тебя почти не бывает дома, и я не думаю, что ты спала дольше пяти часов в течение нескольких месяцев. Не говоря уже о том, что за один семестр ты проходишь целый год, чего Скотти, похоже, не понимает...
— Скотти? — спросила она, наклонив голову. — Так вот в чем дело? В том, что я провожу свое свободное время со Скотти?
Нет.
Да.
Моя челюсть сжимается. — Конечно, нет. Я пытаюсь присматривать за тобой.
Зои насмехается и отводит взгляд. — Точно. Ты такой мученик, Лиам.
Ее слова режут меня насквозь, и я мгновенно напрягаюсь. Когда она снова смотрит на меня, ее глаза становятся острее. Иногда я забываю, что она знает меня всю жизнь. Она знает мои повадки, мои приемы и то, на какие кнопки нужно нажимать. Она всегда была слишком проницательной для своего возраста. — Может, ты позволишь мне беспокоиться о себе, и мы вернемся к мирному сосуществованию?
— Черт, — шепчу я, потирая челюсть. — Я бы так и сделал, если бы мог, но ты, видимо, не знаешь, как о себе позаботиться.
— Это неправда. Я забочусь о себе уже почти четыре года.
Ее замечание пронзает меня до глубины души, и я вздрагиваю. Чувство вины, предательство, гнев... все это бурлит во мне, когда я отталкиваюсь от прилавка и делаю шаг ближе.
Ее светло-карие глаза впиваются в мои, но я не смотрю на нее. Вместо этого я смотрю в пол, позволяя ее словам заполнить тяжелый воздух вокруг нас. Иногда, когда мы спорим, это становится напряженным. Между нами такая тяжелая печаль, что, клянусь, она вот-вот поглотит нас обоих вместе. Я склонен говорить то, чего не должен, и она тоже.
Чем больше мы общаемся, тем больше нажимаем на кнопки.
Чем больше мы крутимся вокруг друг друга, тем интенсивнее это становится.
Мы словно акулы, которые ждут, когда у другого потечет кровь, - зная, что это обязательно произойдет, и ожидая, что другой сорвется и выплеснет свои внутренности.
И я не скучаю по тому, как ее глаза иногда задерживаются на моих руках, кистях, шее. Я не могу не вспоминать ту ночь в Каталине. Я похоронил это так далеко в своей психике, что никогда не позволяю себе думать или размышлять о том, что произошло на самом деле, или о том, что мы сказали.
Или сделали.
И когда в ее глазах появляется
Поцелуй.
Ее тугой, бархатный жар, окутывающий мой член.
Наблюдать за тем, как раздвигаются ее мягкие губы, слышать ее стоны и придыхания.
Заставить ее кончить и попробовать ее на вкус.
Клянусь чертовым богом, я до сих пор помню ее точный вкус.
Соленый и сладкий одновременно, как гребаная карамель.
Одна мысль об этом заставляет меня напрягаться.
— Почему тебя это так волнует?
Она а говорит это так, будто у меня нет права беспокоиться о ней, и это меня чертовски бесит.
— Меня перестанет это волновать, когда я умру, — говорю я, голос громок от ярости, когда я двигаюсь, чтобы встать прямо перед ней. — Ты не можешь ожидать, что я буду сидеть и смотреть, как ты изнуряешь себя до смерти. Мне не все равно. И всегда будет. Выражение ее лица немного смягчается, а поза расслабляется. Я продолжаю, думая о том, как я могу ей помочь. — Давай я поеду с тобой в субботу. Я смогу хотя бы отвезти тебя домой, если ты устанешь.
— А как же твоя книга?
На моих губах появляется улыбка. Так вот о чем она беспокоится?
— Ну, смотреть на чистый лист много лет подряд не получается, так что какой вред в том, чтобы сменить обстановку?
Она выглядит почти удивленной моим признанием. — Годы? Правда?
Я опускаю подбородок и смотрю вниз. — Да. Больше четырех лет.
Мы оба знаем, почему.
— Ну, в любом случае, это все равно слишком много, чтобы просить тебя.
Она проводит рукой по затылку, убирая перо с волос и распуская их. Я чувствую запах ее шампуня.
Фиалки.
От этого запаха у меня внутри что-то оборвалось, а член начал утолщаться.
Черт возьми.
Этот запах. Он напоминает мне о ней.
Он не дает мне спать по ночам, разносится по дому, напоминая о том, как сладко она пахла. Этот запах заставляет меня пульсировать в моей руке в душе, пока я представляю, как проскальзываю между ее ног и заставляю ее снова издавать эти звуки.
А потом я чувствую себя настолько виноватым, что несколько дней после этого полностью избегаю ее.
Когда я открываю глаза, Зои смотрит на меня, нахмурив брови. — Почему ты хочешь поехать? Ты никогда раньше не предлагал мне пойти на концерт.
Если не считать совместных ужинов и завтраков, то есть иногда, мы с Зои не особо общаемся. В основном это моя вина. После Каталины она поступила на первый курс в Крествуд, и я брал дополнительные занятия, чтобы не оставаться с ней дома наедине. И все свободное время она тратила на учебу, гуляла с друзьями и занималась собой.
Ночь в Каталине была забыта. Мы жили дальше, создав удобный союз. Я никогда не пытался просить большего, не лез в ее жизнь, разве что по необходимости. Мы были просто соседями по комнате.