Западня
Шрифт:
— Вы подозреваете, что она…
— Совершенно верно! — прервал Леона Фолькенец и размеренным голосом продолжал: — Мои люди повторили ваш предполагаемый путь, туда и обратно. В покинутой деревне обнаружены лишь голодные собаки и одичавшие кошки.
— Но за это время штаб мог и переехать, — возразил Леон.
— Нет, его там никогда не было, — твердо сказал Фолькенец. — Все дома разрушены по всем признакам еще нашей зондер-командой при отходе. Не осталось следов ни от машин, ни от временной электропроводки. В общем, как хотите, Леон, но вы доставили мне много хлопот. Впрочем, я не
Леон почувствовал на себе испытующе-иронический взгляд Штуммера и все отчетливее понимал, что от него ждут признания, чтобы потом, по возвращении в Одессу, устроить очную ставку с Тоней.
— Но у меня нет никаких оснований не верить тому, на чем настаивает русская девушка, — сказал он. — Поверьте, мне было в ту ночь не до топографии.
— Не помните ли вы, — спросил Фолькенец, — есть ли в той деревне, где вас держали под арестом, церковь?
Леон совершенно точно помнил — никакой церкви не было. Но, возможно, церковь существует в той деревне, о которой говорила Тоня? А что, если вопрос — лишь хитрый ход Фолькенеца? Расчетливая проверка? И в этой деревне тоже нет церкви?
— Клянусь, не знаю! — ответил он, переводя взгляд с лица Фолькенеца на лицо Штуммера и обратно. — Меня водили на допрос, а это всегда было поздним вечером. И я глядел себе под ноги, чтобы не утонуть в луже.
— А из окна? — спросил Штуммер.
— Из окна я видел только поле!.. Они ведь тоже понимали, что мне не следует показывать лишнее.
— Какая для них разница, если они решили отправить вас к праотцам? — сказал Штуммер.
— Это правда… Но ведь для меня отвели не личные апартаменты, — парировал Леон. — В этом доме, как я понял, до меня перебывали многие… И не всем из них, вероятно, готовилась столь печальная участь! Если бы я был сговорчивей…
Фолькенец улыбнулся:
— Я не ставлю вас под сомнение, Леон. Вы совершили поистине героический поступок! Суметь так обработать русскую девчонку! Как вам удалось? Расскажите хоть об этом!
— Да, да! — оживился Штуммер. — Это очень интересно! Не скрывайте, она в вас влюбилась?.. — Он лукаво прищурил правый глаз и быстрым мальчишеским движением лихо сбил на затылок фуражку. — Рисковать жизнью из-за какого-то пленного! Да она могла бы сбежать и сама и перебраться через линию фронта где-нибудь на более спокойном участке.
— Но в том-то и дело, что она не хотела допустить моей гибели!
— Это, конечно, благородно, — проговорил Фолькенец. — Значит, вы полагаете, что у нее не было при этом никаких, так сказать… ну, побочных, что ли, интересов…
— Почему же? — возразил Леон. — Именно я и являлся побочным, а основной целью было вернуться в родной город и найти сестру. Спасая меня, она, скорее всего, хотела в известной мере искупить свою вину за то, что служила во враждебной нам армии.
— Значит, вы признаете, что ее поступок был не так уж бескорыстен? — спросил Фолькенец, доставая новую сигарету. — Курите! Курите! Кто знает, сколько каждому из нас осталось еще сигарет до конца жизни…
— Вы очень мрачно шутите, — заметил Штуммер, но сигарету взял.
— Мне думается, — затянувшись, заговорил Леон, — что вы ищете в ней тот рационализм, который ей не свойствен. Я склонен считать,
— Но почему все-таки она солгала? — спросил Фолькенец.
— Я убежден, что она вообще толком не разбирается в карте.
— Но от этого пройденный вами путь не становится короче, — заметил Штуммер.
— Так или иначе, у меня к вам просьба, — сказал Фолькенец. — Впрочем, думаю, что Штуммер к ней присоединится: почаще встречайтесь с этой самой Тоней. Я убежден, что вы выполните свой долг, и если наши сомнения подтвердятся…
Он не договорил, повернулся к пулеметчику и долго глядел через его плечо в открытый люк. Леон тоже нагнулся и вдруг увидел рядом с насыпью бескрайние серо-зеленые камышовые заросли, словно изъеденные густой коричневой ржавчиной.
Плавни!.. Дремучие болота, в которых, вероятно, водятся и ядовитые гады. Огромные, глухие пространства, которые могут бесследно поглотить не только какую-нибудь тысячу человек, но и целую армию!
— Да-а, — высоким фальцетом протянул над ухом Леона Фолькенец, — не хотел бы я быть на их месте…
У Штуммера явно испортилось настроение. До сих пор о существовании плавней он знал только понаслышке и не представлял себе их размеров. Он думал, что предстоящая операция — нечто вроде прочесывания густого кустарника, но, когда он увидел, как тускло поблескивает в глубине камышей гнилая вода, и понял, что преследовать противника в этих джунглях опасно, он заметно поувял.
— Слава богу, что в задание не входит организация преследования, — сказал Фолькенец. — Мы должны лишь определить виновных, разобраться в обстановке и доложить фон Зонтагу свои выводы.
Глава восьмая
Ночь казалась бесконечной. Рассвет принес некоторое облегчение — все же можно было без компаса определить, где север и где юг.
Но куда идти? Где прячутся бежавшие из эшелона?
— Над этим голову не ломай, — сказал Дьяченко, мучившийся с голенищем сапога, который он опрометчиво стащил с ноги, чтобы вылить воду: теперь сапог ни за что не хотел натягиваться на выжатую портянку. — Помоги, слышишь, — пыхтел он. — Тяни за правое ушко, а я — за левое… Подожди же, притопну!..
И вдруг, не сговариваясь, оба бросились ничком на колючую мокрую траву. Совсем близко зашуршал камыш и послышались приглушенные голоса.
— Ребята из эшелона? — прошептал Дьяченко.
— Тише!..
Треск, чавкающие звуки, негромкий осторожный говор, но ни одного слова не разобрать.
Сколько человек там, в темноте?.. Пять? Десять? Шум то усиливается, то замирает в отдалении.
— Может быть, они ищут нас? — прошептал Дьяченко. — Давай откликнемся.
— Тише! — Егоров напряг слух, пытаясь разобрать хотя бы одно слово из доносящегося рокота голосов. — Они первыми должны окликнуть, если ищут.