Западня

Воинов Александр Исаевич

— Это отец и мать? Какие славные лица!..

Тоня разыскала наконец две граненые рюмки из зеленоватого бутылочного стекла и смущенно поставила их на стол. Рядом с бутылкой французского коньяка и конфетами в яркой глянцевой коробке они выглядели простецки, как лапти рядом с модными туфлями. Впрочем, Леон не обратил на это внимания.

— Итак, моя спасительница, — продолжал он, разливая коньяк по рюмкам, — выпьем за нашу дружбу?

— Выпьем! — сказала Тоня и лихо запрокинула

рюмку.

— Ого! — воскликнул Леон. — Да ты отличный собутыльник! Но коньяк — не водка. Его надо пить маленькими глотками… Вот так! — И он немного отпил. — Его надо смаковать… Он должен доставлять наслаждение… Милая домнишуара, тебя надо еще воспитывать…

Он расстегнул верхнюю пуговицу мундира и пересел на стул поближе к Тоне. Очевидно, он никуда не торопился, и Тоня даже обрадовалась случаю провести вечер не так тоскливо и одиноко, как обычно. Ведь ночного пропуска у нее не было, и вечера казались бесконечно длинными и тяжкими.

— Ну, рассказывай! Как твои дела?

Он разговаривал и разглядывал ее с той дружелюбной иронией, в которой таилось сознание собственной силы. «Я тебя не подвел, — как бы говорил взгляд его прищуренных темных глаз. — Вот видишь, все в порядке. Но если тебе что-нибудь нужно, выкладывай, я помогу».

— Какие же у меня дела? — сказала Тоня, пытаясь понять, знает ли Леон о предложении, сделанном ей в комендатуре. — Вот видишь, сестры не застала… Одной тоскливо, и потому я стараюсь поменьше бывать дома. — Она невольно отвела глаза.

Леон взял ее руку, крепко сжал.

— Слушай, давай поговорим серьезно, — сказал он, все еще продолжая улыбаться. — Ты ведь умеешь быть серьезной, не правда ли?..

Он встал и прошелся по комнате. Несомненно, он был красив и знал об этом. Но к Тоне он относился, как к хорошему парню, которому можно доверять, и пришел сюда, очевидно, не в погоне за очередным приключением, а, скорее всего, просто от одиночества.

— Я не спрашиваю, кто дал тебе те деньги, и не интересуюсь, кому ты их передала, — это твое дело. Только твое…

Рюмка выпитого коньяка уже коварно кружит голову. Тоня видит, что улыбка в прищуре его глаз словно зажата в тиски, и вдруг ей становится весело.

— А ты ведь мог и не вернуть их мне! Верно, Леон? — засмеялась Тоня. — Три тысячи марок — не шутка!

— Ты что же, принимаешь меня за мелкого воришку?

— Ну, зачем же так! Наоборот, я их украла, ты же знаешь.

— И продолжаешь настаивать на этой версии?

— Да! Настаиваю! Впрочем, ты сказал, что это тебя не интересует.

Он вынул пачку сигарет и закурил.

— Да-а, — проговорил он обиженно. — Я всегда забываю, как обманчива твоя внешность. И хотя я обогнал тебя лет на пятнадцать, но мне кажется,

что старше ты, а не я.

— Женщина всегда рано взрослеет, — наставительно сказала Тоня. — А мужчина в двадцать лет еще совсем мальчишка, — и, вспомнив о своем Егорове, невольно вздохнула.

Геня, Геня, где ты сейчас? Она вспомнила хатку разведотдела, и ей так захотелось хоть минутку посидеть у ярко пылающей печки, что она даже зажмурилась, зябко поведя плечами.

— Зато сейчас мы находимся примерно в равных отношениях. — Леон снова присел к столу и налил себе рюмочку. — Это дает мне право говорить с тобой, как мужчина с мужчиной.

— Конечно!

— Ну, а теперь ответь мне на один вопрос: где ты ночуешь, когда тебя нет дома? Это мне интересно. Тем более, что стало известно, будто Фолькенец в чем-то рассчитывает на тебя.

— Ах, так! Это тебе интересно? — Сузившимися глазами Тоня следила за выражением лица Леона, стараясь понять, что же именно он знает.

— Я пришел для серьезного разговора, — произнес Леон, оставив игривый тон. — Учти: Фолькенец не только хранит тайны, но и создает их. Он близок с генералом фон Зонтагом и наверняка думает о своей карьере.

— Но при чем здесь я? Я, кажется, отвоевалась!

— Мне тоже так казалось до вчерашнего дня. А вчера… — Он понизил голос и сказал почти шепотом: — На фронте плохие дела.

Она с трудом сдержала радостную улыбку.

— Новое отступление?

— Как будто да! — Он яростно стукнул кулаком по столу. — Они во всем обвиняют нас! Нас, румын!.. Они издеваются над нами. Транснистрию, говорят, захотели, а погибать за вас, румын, должны мы?!

— Успокойся, Леон! Румыны прекрасный народ, вы талантливее и честнее немцев.

Он усмехнулся:

— Ладно! Дело сейчас не в этом. Но, Тоня, я хочу, чтобы ты уехала отсюда, пока еще можно.

— Куда?

— Я могу достать тебе пропуск на «Лаудон». Корабль с тяжелоранеными послезавтра уходит в Констанцу. Ты станешь санитаркой.

— Зачем мне в Констанцу? Что я там буду делать?

— В Бухаресте у меня родители. Я дам тебе к ним письмо. Тебе уже нельзя здесь оставаться.

— Почему?

Он потерял терпение:

— Да потому, что Одесса обречена! И если ты останешься… — Он выразительно провел пальцем поперек горла.

— Я не могу уехать, — тихо проговорила Тоня.

— Не можешь? — В его голосе послышались жесткие нотки, которые сразу насторожили Тоню. — Почему ты не можешь? — резко спросил он.

— Я боюсь ехать одна, без тебя, — пролепетала она так искренне, что он не мог ей не поверить, а сама мучительно думала: «Чего он от меня хочет? Зачем он меня испытывает?»