Заносы
Шрифт:
Семинар менять ориентацию не собирался и за небольшим исключением прекрасно себя чувствовал в лоне «пессимистического мировоззрения 40-60-х годов, отражавшего кризис буржуазного либерализма» – этакая коллективная фига в советском подвале. Вопрос – как, утратив иллюзии, жить дальше? – воспринимался теоретически.
Но это не главное.
Запрещенный у нас Кьеркегор ввел в философский оборот термин – «экзистенция» – способ бытия личности, центральное ядро человеческого «Я». Экзистенция – это не сущность, не то, что мы есть в настоящее время, а некая возможность, неприкосновенный запас в обыденной
Оставаясь каждый на своем месте и при своих занятиях мы копили критическую массу экзистенции как возможность совершить свой вираж, когда придет время.
Оно еще не пришло, а нас неожиданно повело в сторону даосизма. Тем более, Юра сказал, что Дао – не хунвейбинское.
Кроме нас с Юрой даосов то здесь, то там – причем, даже на центральных улицах – стали попадаться кришнаиты и предлагать прохожим самодельные книжки. Советская церковь сочла это наступлением на свои позиции и увеличила тиражи православной литературы. При сильном желании стало можно достать даже Библию. То ли вследствие этого, то ли сами собой появились сатанисты. После фильма «17 мгновений весны» завелись фашисты и повадились маршировать у памятника Пушкину. Нашли место! Но все равно интересно! Молодежь устремилась на поиски новых духовных, идеологических, философских, растительных и синтетических наркотиков. Споры о коммунизме, марксизме стали утихать сами собой. «О покойнике либо хорошо, либо ничего», – с трагикомичной физиономией констатировал Илья.
Прошел слух, что у нас в стране даже демократия может случиться!
«Здорово! – воодушевились мы с своем подвале, – Это же такая жуть начнется! Интересно!» Но дальнейшие слухи охладили – не демократия, а демократизация, потому как то ли в Чехословакии, то ли даже во Франции закупили большую партию демократизаторов. В общем кукиш еще рано показывать! Подождем. Посмотрим, что дальше будет. Тем более мы даосы! Так я думал. Но в один прекрасный день Юра пришел на семинар христианином и взялся всех переколпачивать в православную веру: и экзистенциалистов, и марксистов, и антисоветчиков, и даже меня даоса. Я сначала подумал, что он выпивши. Нет! Даже не с похмелья. В чем же дело? Почему такой резкий поворот?
Назад в православие!
Мы уже привыкли к тому, что Юра опережает нас в своем развитии и с интересом следили за его метаморфозами. Но уход в христианство многим показался регрессом, о чем ему и намекнули. Юра так не считал.
«Будущее в нашей стране за православием, – твердо заявил он. – Это единственная опора для всего государства и каждого из нас!»
О том, что ему пришлось преодолеть на пути к традиционной религии и как это происходило, он описал в рассказе, отразившем его духовные искания. Рассказ был какой-то смутно-невнятный, и ни он, ни юрины пояснения не дали представления о причинах столь резкого поворота в его мировоззрении.
– Я тоже прошел это в свое время, – как-то странно и без энтузиазма сказал наш руководитель. – Вряд ли стоит на этом зацикливаться. Сейчас, мне кажется, надо идти дальше, копать глубже… Впрочем, я вам не навязываю своего мнения, – тут же оговорился.
Новенький
Весь семинар со смеха чуть ни надорвался – опоздал ты, парень – все кому надо, уже улетели!
У нас раньше полоса такая была – придет новенький, обсудит рассказ про крылья и полетел. Обсудит и полетел. Прямо не лито, а аэропорт. А потом письма из Вены, Парижа, Израиля, США.
– Да, – печально кивнул Александр Андреевич. – Это мы тоже давно прошли. Но уж если вам так нравится метафора, – неожиданно воодушевился, – если вас сюр увлекает, напишите о вороне!
– А что в ней интересного? – мы удивились.
– Она летает над Кремлем, питается такими салями, каких вы никогда не видели! Она замечает, как генеральный секретарь посмотрел на какого-то члена Политбюро. Она ловит обрывки разговоров, и отмечает с каким выражением лиц съезжаются и разъезжаются главы государств. Она держит свою когтистую лапу на пульсе нашего времени. Эх, друзья, серьезные времена на дворе!
Увы, эта тема оказалась для нас непосильной.
Юра же настолько увлекся традиционной религией, что даже стал нетерпим ко всему остальному, что было на него совсем непохоже. И знакомые у него появились жутко верующие и жутко православные.
Две его знакомые Лариса и Вера и меня в церковь водили, наставляли, требовали покончить с даосским прошлым. А Лариса даже призывала пострадать за Веру. Не за подругу свою, а за православную с большой буквы Веру. И пострадать поскорее, а то, мол, поздно будет. Ну уж нет, думаю, чего-чего, а пострадать у нас никогда не поздно. К тому же у меня и работа тяжелая, и квартиры нет – я и так страдаю. Да крещеный ли я – они спохватились! А как же, обязательно, еще в несмышленом возрасте матерью комсомолкой тайком от отца коммуниста. И сам я теперь православный член КПСС с даосским уклоном, под прикрытием экзистенциализма, и от такой несовместимости тоже страдаю, как и миллионы других верующих разных конфессий коммунистов-атеистов.
Они немного успокоились и повели меня послушать Антонова. Он читал «Житие Сергия Радонежского» подобно тому, как у нас на лито читают свои рассказы, только с большим чувством и время от времени прерываясь – вы только послушайте, как замечательно! – надеясь на соучастие в этом приобщении к забытым истокам. Но меня заранее предупредили, чтобы я чего не ляпнул, потому что у Михаила Ивановича сердце больное. И жизнь у него тяжелая. В заключении был, намекнули, но своих гонителей он, как истиный христианин, прощает.
«Трудно жить одному в лесу! – подумалось. – Голодно. А надо еще и медведя подкармливать. Шатун что ли? Медведи зимой спят. – И еще подумалось, – в какие дебри ни уйдет святой человек, везде его и люди и звери отыщут, потому как святость в миру – явление экстраординарное».
Смысл этих чтений был понятен – связать разрубленное время, традиции, восстановить преемственность культуры. Задача похвальная, но, боюсь, непосильная. Вместо этого устанавливалась явная связь коммунизма и православия. А может, просто проявлялась.