Заносы
Шрифт:
Путь неблизкий, мы и не спешили. Шли по проспекту и поджигали. А на перекрестке стоял милиционер. Но мы его не видели. Крупный парень с честным провинциальным лицом, добросовестно относящийся к своим обязанностям, неожиданно вышел из темноты.
– Документы, пожалуйста!
Документов, конечно, не было, а запах, конечно, был. Причем на весь проспект.
– Почему поджигаем? – строго спросил милиционер.
– Мы?!
– Да, вы!
– Не-е! – замотали мы головами.
– А это что? – милиционер кивнул вдоль проспекта, и мы оглянулись на пройденный
Безбрежная синяя ночь над огромным спящим городом, и вереница пылающих костров, длинной цепочкой уходящая к горизонту.
Было в этом что-то выходящее за рамки реализма, созвучное христианской мистике – то ли светящийся путь Спасителя, вернувшегося на Землю своим вторым пришествием, то ли… Ближние яркие огни плавно переходили в дальние слабо мерцающие и уже в дым совсем далеко. Чистый свет апрельских звезд и красновато-мерцающе-дымящий наших костров – нет, это скорее походило на земной путь сатаны.
– Красиво! – сказал удивленный Юра. – Это ж надо, что делают, а! Кто это интересно?
– Да здесь кроме вас ни одного человека нет! – повел головой по сторонам милиционер. – Я за вами давно наблюдаю. – и уставился на меня.
– Да у меня даже спичек нет! – я со всей откровенностью хлопнул обеими ладонями по карманам. – Я курить бросил.
– А у него? – милиционер перевел взгляд на Юру.
– А у меня откуда?! Я тоже бросаю, – и с неподходящей случаю откровенностью повторил мой жест.
Веселым пасхальным звоном в полу-пустом коробке красноречиво громыхнули спички.
– Это ж надо! – удивился Юра. – Кто мне их подсунул?
Милиционер удовлетворенно кивнул.
– Ваши белые плащи за пять километров видны, – сказал и вызвал по рации патрульную машину.
Как же мне это не понравилось! А Юра – хоть бы хны! Ни малейшего беспокойства. В предвкушении нового приключения он с удовольствием и без всякого приглашения сам открыл дверь и полез в подъехавший милицейский УАЗик. Меня даже зло взяло.
– Мусор поджигали, – объявил постовой наше преступление.
В машине Юра устроился поудобней и заухмылялся. Это уже было слишком! Он будто радовался, что так получилось. Но не до такой же степени он пьян?! Я разозлился не на шутку. Представить только! Люди с высшим образованием: у одного двое детей, серьезная работа в закрытом институте, другой – член Партии, читает лекции коммунистам и шефствует над пьяницами, – темной ночью в пьяном виде бродили по Москве и поджигали мусор, за что и были арестованы! Как я своим подшефным в глаза смотреть буду!? Они после этого совсем сопьются! На мне же ответственность! И за пьяниц, и за количество железобетона, и за создание материальной базы и за коммунистов, которые хотят во что бы то ни стало разобраться, от кого произошел человек!
Но делать нечего, злой как черт я полез за Юрой, тем более милиционеры начали поторапливать. Только сел, засвиристела рация. Главный о чем-то с кем-то переговорил и, очевидно, получив известие о более серьезном нарушении порядка, обернулся.
– Ладно, вылезайте! – сказал. – Повезло вам.
Я вылетел как пробка, но совершенно трезвый. Юра вылезал
До дома добрались уже без приключений, попили зверобою и улеглись.
Утром просыпаюсь – мысль! Одна, но настырная.
– Юр, – спрашиваю, – когда у тебя день рождения?
Для раннего утра, да на дурную голову вопрос, может, и не простой. Юра честно попытался вспомнить, но ответил приблизительно:
– Ну… это… Осенью. А что?
Меня снова зло взяло.
– Какого же ты хрена тогда свечи задувал?!
Он почесал затылок, вспоминая.
– Да это я просто… Посмотреть, как они отреагируют.
– Зачем?
– Ну-у, интересно же.
– И как они отреагировали?
– А ты что, не помнишь?
– Нет.
Юра наморщил лоб, подумал, вздохнул.
– У меня этот момент тоже как-то выпал из памяти.
Шел я по утреннему – Христос Воскресе! – городу и недоумевал. Ну как так можно?! На полном серьезе, с неподдельным воодушевлением говорить о христианстве, восхищаться духовными подвигами исихастов, с нравоучительным видом рассказывать о православных подвижниках – и с пьяной мордой в храм Божий?! Да еще и свечи задувать! Ну, ладно, я – в церковь не хожу, креститься не умею, а потом, я еще и коммунист, и немного даос. И дул не так сильно. Ну, а он-то?!
Не понимаю!
Эти странные встречи…
Он вышел неожиданно из-за угла торгового центра. В серой неброской, но модной то ли куртке, то ли плаще. Пространства для маневра не было. Я настороженно поздоровался. Он сдержанно кивнул в ответ.
– С работы? – спросил, демонстративно посмотрев на часы.
– Из булочной, – я взглядом указал на пакет с четвертинкой Бородинского и куском вареной колбасы. – Потом в магазин зашел.
– Сегодня разве не работаете?
– В ночь.
– Весь завод так?
– Да. У нас три смены.
– И во сколько ночная смена начинается?
– В двенадцать.
– А заканчивается?
– Пол-восьмого.
– И так всю неделю?
– Да.
– А потом? Какой у вас график?
– Неделя в ночь, неделя – вечер, неделя с утра.
– Чем в свободное время занимаетесь?
– Да так, ничего особенного. В кино хожу. На выставки иногда.
Я покорно стою перед ним и добросовестно отвечаю на вопросы о работе, опуская железный занавес, за которым часы моего, если это можно назвать, досуга. Нехватало еще, чтобы к Юре прицепились или к Лешке. И в то же время надо дать им понять, что я ничего не скрываю и скрывать не собираюсь, что я чист и прозрачен, как стекло перед Пасхой в окне у хорошей хозяйки, и очень их боюсь. Так сильно, что не буду расклеивать антиправительственные листовки на стенах домов, не буду выходить с протестным плакатом, не буду распространять антисоветскую литературу и вообще не буду делать ничего, что касается неусыпных забот их конторы.