Замок
Шрифт:
— Послезавтра мы уедем — и ты забудешь обо всем, — примирительно произнесла Анастасия Владимировна.
Антон вспомнил, что так и не выполнил задание руководства партии — привлечь отца к работе. Уедет-то он уедет, а что дальше будет? Он посмотрел на мать, которая со слезами на глазах смотрела на него. Может, и правда, она не в себе. Все-таки возраст. Да и вообще, она всю жизнь любила отца, разве так бывает? Если была бы нормальной, давно бы его забыла, вышла замуж за нормального мужчина — и жила бы припеваючи. Тем более, ему точно известно, что
Антону стало совсем противно, с отцом ничего не получилось, вдобавок еще поесть, как следует, не удается. Давно он не переживал таких серьезных неудач.
— Антошечка, в следующий раз я непременно возьму с собой значительно больше еды, — услышал он голос матери.
Антон взглянул на нее. До чего же она старая и некрасивая, а ведь когда-то считалась красавицей. Не случайно, отец женился на ней, а сейчас и смотреть на нее не хочет. Он, Антон, осуждать его за это не может, на его место действовал бы точно так же.
— Сейчас надо было брать! — снова рявкнул он и вышел их номера.
102
За завтраком Каманин наблюдал не только за Антоном. Его снова стал беспокоить Нежельский. Каманину надеялся, что у Ивана кризис в целом уже прошел, и можно быть уверенным, что с ним больше ничего ужасного не случится. Но когда он увидел его утром, то снова заволновался. Нежельский выглядел совершенно потерянным, он почти ничего не ел и так напряженно думал о чем-то своем, что мало кого замечал вокруг. Когда выходил из-за стола, больно налетел на стул, потер ушибленное место и направился дальше.
Каманин постучался в номер Нежельского, не услышал ответа и толкнул дверь. К счастью она отворилась.
Он вошел в комнату. Нежельский лежал на кровати и смотрел в потолок. Он даже не обратил внимания на Каманина, словно его тут и не было. Каманин присел рядом.
— Ваня, с тобой все в порядке? — поинтересовался он.
— А что? — отозвался Нежельский.
— Ты как в воду опущенный. Может, Машу позвать, она врач, осмотрит тебя.
— Я здоров.
— Это же замечательно! — воскликнул Каманин. — В нашем возрасте это самое главное. Все остальное чепуха. Так что нет причин для печали.
Нежельский впервые за разговор повернул в сторону Каманина голову.
— Я всю ночь не спал.
— Это называется бессонницей, — попытался пошутить Каманин.
— Мы всю жизнь проспорили.
— Было такое, — подтвердил Каманин. —
— Дело в другом.
— В чем же?
— Я тебе всю жизнь невероятно завидовал. Черной завистью, а совсем не белой.
Несколько мгновений Каманин молчал.
— Случается с нашим братом. Но ты же не делал ничего противного.
— Делал, Феликс. Я всю ночь думал об этом.
— О чем именно?
— Должен ли я тебе признаваться.
— И каков результат?
— Я должен. Будет неправильно, если ты не узнаешь.
— А нужно ли узнавать. Все это осталось в прошлом, чего его тащить в настоящее, а значит и в будущее, — пожал плечами Каманин. — Пусть останется все, как есть.
— Странно от тебя слышать такие слова.
— Почему?
— Не ты ли говорил, что правда — это универсальный измеритель всего. Любое отклонение от нее потенциально ведет к разрушению.
— В жизни, Ваня, это правило редко соблюдается. Людям как раз трудней всего выдерживать правду. А часто просто невозможно. Так что может и нам не надо. Жили же долго без нее.
— Именно на это я надеялся все эти годы. Но теперь больше не могу. Я не имею право умирать с этой тайной. Я обязан ее раскрыть. И хочу это сделать в твой юбилей.
— Хорошо, говори. А я тебя внимательно буду слушать.
Нежельский вдруг резко сел на кровати и закачал головой.
— Я должен сделать это публично, при всех.
— Но насколько я, Ваня, понимаю, дело касается нас двоих.
— Да, нас двоих. — Нежельский какое-то время напряженно молчал. — Нет, это касается всех, — опроверг он сам себя. — Позор одного — это и общий позор. Помнишь, ты сам так говорил.
— Помню, то помню, но ведь есть и особые обстоятельства. В церкви чтобы человек облегчил душу, он исповедуется не при всех, а только священнику. И многим это помогает.
— Ты говоришь о психотерапии, тут же совсем другое.
— А что?
— Даже странно, что ты не понимаешь. Речь идет о срывании позорных покровов. Когда человек исповедуется один на один священнику, он может и облегчает душу, но внешне все остается по-прежнему. Когда же кто-то признается публично в своих грехах, вся мерзость его поступков выходит наружу и становится кому уроком, кому укором, кому предостережением. Происходит пусть небольшое, но очищение мира. Разве не так, Феликс?
— Так, Ваня. Но ты мой самый старый друг, я не хочу, чтобы ты себя мучил. Ты и без того себя коришь. Этого достаточно.
— Удивительно, что ты не слышишь меня. Я-то думал, что ты меня поймешь.
— Да, слышу, слышу. Но нельзя все доводить до конца. В жизни почти такое не случается. Все мы застреваем где-то в пути. Поверь, достаточно, если ты скажешь все мне. К тому же среди нас журналист. Зачем тебе такая публичность?
— Я, в том числе потому и решил, что здесь журналист. Одного раскаяния недостаточно, должно быть и покаяние. Оно не искупает вину, но делает ее менее мучительной.
— Даже не знаю, — развел руками Каманин.