Замок
Шрифт:
— Подожди, еще успеем. Вся ночь наша.
— Что же ты хочешь?
— Тебя понять.
Лагунов скосил на нее глаза.
— Лучше не стоит так рисковать, — усмехнулся он. На несколько секунд он задумался. Затем встал с кровати, голым дошел до висящего на спинке стула пиджака, достал из кармана диктофон. Затем вернулся на прежнее место. — Послушай.
— Что?
— Фрагмент интервью твоего отца. — Лагунов включил диктофон.
«Наличие сознания еще не делает человека человеком. Наоборот, гораздо распространенней явление, когда оно низводит его на самый низкий уровень, превращает в ужасное существо, способное на любые зверства. Перед каждым из нас как бы
«Получается, по-вашему, что подавляющее большинство людей назвать человека нельзя. Это какие-то недочеловеки, так их можно называть».
«Недочеловеки — пожалуй, это удачное название. С вашего разрешения буду им пользоваться».
«Но это же вы по сути дела его придумали, Феликс Александрович».
«Я не употребил этот термин в нарицательном смысле. Просто дал определение. А вы превратили его в термин. Это ваша большая заслуга».
«Спасибо, конечно. Но меня больше волнует другое, что же нам всем делать? И вообще, кто же мы тогда?»
«Вопросы закономерные. Биологически — мы люди, но парадокс в том, что люди так уж устроены, что их биологические и духовные сущности сильно разделены. В каком-то смысле они мало связаны между собой, разве только пребывают в одном теле. И задача человека начать их сближение. Только в этом случае биологический тип начинает обретать человеческие черты и качества. И пока это происходит весьма редко. А очень многие обманывают себя и других, что они становятся другими. Эти заблуждения крайне опасны».
«А вам не кажется, что вы проповедуете человеконенавистнические взгляды? За них можно и пострадать?»
«Не кажется, молодой человек. Ни я создал этот мир, ни я виноват, что он такой, а не другой. Нам нужно осознать реальность, только тогда появится возможность для трансформации. А для начала признать: мы еще не люди, у нас есть возможность ими стать, но пока ею пользуются единицы. Пока же мы биомасса, что-то вроде косяков сардин».
— Тут еще много всего, но в целом ты поняла, — сказал Лагунов, выключая диктофон.
— И что тебя беспокоит?
— Если твой отец прав, кто же мы тогда?
— Не знаю, — пожала голыми плечами Майя. — Я только знаю, что отец всегда прав. А чем тебе не нравится быть биомассой. По мне так совсем не плохо. Я согласна пребывать в таком статусе. В нем есть столько всего приятного, что об этом как-то не хочется и задумываться. Да сколько людей прожили в состоянии биомассы, просто ужас берет — и ничего.
— А всякие ужасы, которые без конца происходят?
— Везде есть свои риски и издержки. Уж как повезет. Я была уверена, что такие вопросы тебя не волнуют.
— Я кажусь таким примитивом.
— Совсем нет. Среди всей биомассы ты на верхних ярусах.
— Спасибо за высокую оценку, — насмешливо проговорил Лагунов. — Но как-то в этом не уверен. Я скорей где-то в середине. Ладно, давай на сегодня эту тему завершим. — Руки Лагунова потянулись к груди Майи. — Сейчас, я надеюсь, ты не против?
— Сейчас — нет.
96
Послу ужина Николай заперся в своем номере, ни с кем общаться, никого видеть ему не хотелось. Он был так поглощен своими мыслями и эмоциями, что не выдержал бы постороннего присутствия. Но вскоре он ощутил, что и одиночество не слишком ему помогает. В
Николаю очень захотелось позвонить своему наставнику — Отцу Иллариону. С первой их встречи он привык обращаться к нему за советом, помощью, а затем и благословением. Он было потянулся к телефону, но вдруг передумал. Не правильно свои решения перекладывать на другого человека, их нужно принимать самому. В этом отец абсолютно прав. Как бы он не верил священнику, как бы не верил в то, что тот желает ему только добра, у него все равно свой интерес, свои представления о мире, о добре, о человеке, о Боге. И нельзя целиком подчиняться им, это глубоко неверный подход.
Даже странно, что он, Николай, только сейчас осознал эту простую истину. Наверное, ему так было легче — передовериться другому человеку, безоговорочно поверить ему, как высшей авторитетной инстанции. Хотя он ясно сейчас вспоминает, что отнюдь не всегда был согласен с его суждениями и поступками. Но старался заглушить эти сомнения, убеждая себя в том, что не прав он, а не его наставник. Так это или не так, в данный момент это не столь важно, главное другое — он должен разобраться в себе исключительно своими силами. Только в этом случае он не потеряет свое подлинное «я», а иначе оно будет заменено чьим-то другим.
Николаю вдруг сильно захотелось выбраться из своего добровольного заточения. Находиться в тесном душном номере больше было нестерпимо.
Он вышел из замка и зашагал вдоль него. Никакого конкретного маршрута своего похода он не имел. Ему вдруг понравилось идти неизвестно куда, ощущать мягкую теплоту вечера, вдыхать в себя свежий воздух, насыщенный ароматом растений. Он давно вот так не гулял, обычно он шел куда ради какой-то цели, а затем поспешно возвращался домой. Он не позволял себе получать никаких удовольствий, даже таких таких невинных, как от прогулки. Он не заслужил даже ее, не то, что нечто большее. Но сейчас все обстояло иначе, его душа жаждала этих ощущений, они вовсе не тяготили его, наоборот, доставляли удовольствия. И не только. Николай с изумлением ощущал, что внутри него растворяется тяжесть, которая мучила его столько времени. Нельзя сказать, что она исчезла совсем, но все же ее становилось меньше. Он поймал себя на том, что ему хочется петь. Раньше это желание жило в нем постоянно, но с какого-то момента он стал его давить. И, как ему показалось, почти, словно беса, изгнал его из себя. Но теперь стало понятно, что это не более, чем иллюзия. И сколько у него их еще осталось?
Николай остановился, задрал голову вверх и стал смотреть на звезды. Их было много, они висели над озером и отражались в воде. Где-то там, среди них обитель Бога, всевластного, непостижимого и всемогущего, которому подчиняется все во Вселенной и в том числе на земле. Но вот отец никогда не соглашался с таким подходом, он говорил, что людям как можно меньше стоит думать о Нем, эти мысли самые бесплодные, они лишь порождают химеры. Для того, чтобы приближаться к Богу, достаточно совершать добрые дела и поступки, а не заниматься теологическими изысканиями, не уходить от мира, а идти к нему насколько позволяют силы и возможности. Отец никогда не считал себя атеистом, наоборот, утверждал, что атеизм и теология — две равнозначные глупости. Эти слова он, Николай хорошо помнит.