Замок
Шрифт:
— Я вам не верю, Иван Михайлович. И все, кто вас знает, никогда в это не поверят.
— Вы думаете, меня кто-нибудь знает, — усмехнулся Нежельский. — Это все обман. Обманывал других, обманывал себя. Даже вас обманывал. А хотите, признаюсь? Я вас давно люблю. Лучше женщины в своей жизни я не встречал.
Мазуревичуте испытала некоторое смущение. Не то, что его признание было для нее неожиданным, но оно прозвучала в крайне неподходящий момент. Ему сейчас нужно думать совсем о другом.
— Я очень тронута, Иван Михайлович, вашими словами, — сказала Мазуревичуте. — Но вы всегда сильно преувеличивали мои достоинства.
— Нет, это не так, — вдруг как-то не очень разборчиво проговорил Нежельский.
Она внимательно посмотрела на него и обнаружила, что он засыпает. Это свое действие оказывала принятая большая доля алкоголя. Еще через минуту он громко засопел.
Несколько минут она молча продолжала сидеть, желая убедиться, что Нежельский крепко спит и в ближайшее время не проснется. Затем встала и, стараясь не шуметь, вышла из номера.
63
Выйдя из номера, Мазуревичуте остановилась и задумалась. Как поведет себя Нежельский, когда проснется и окончательно протрезвеет? Это непредсказуемо. Его психологическое состояние внушало ей сильное беспокойство. Можно пренебрежительно отнестись к его намекам о желание покончить жизнь самоубийством. Ну а вдруг он, в самом деле, решится на такой поступок.
Мазуревичуте вспомнила некоторые его поступки уже из далекого прошлого, когда он безумно был в нее влюблен, несмотря на ее роман с Каманиным. Спокойный, рассудительный и даже трусливый Нежельский оказался способным на весьма экстравагантные действия. Однажды он почти до утра простоял возле ее подъезда, ожидая, когда она вернется домой. А они в ту ночь гуляли с Каманиным; ведь то были времена самой горячей их любви. Они могли проводить вместе целые сутки и нисколько не надоедали друг другу.
Когда она часов в шесть утра подошла к своему подъезду, то с изумлением обнаружила дежурившего возле него Нежельского. Он подошел к ней, не требуя объяснений, с кем она провела всю ночь. Впрочем, он прекрасно это знал. Ей тогда стало его очень жалко, она знала, как бывает больно от неразделенной любви. Пару лет назад она сама пережила это состояние и прекрасно помнила, какие ее одолевали мучения.
Но в ту минуту она ничем не могла ему помочь, она была счастливой до самой последней своей клетки, а он столь же несчастен, а потому им невозможно было найти точки соприкосновения. Она просто проскользнула мимо него. Уже находясь в квартире, которую снимала в ту пору, посмотрела в окно. Нежельского уже не было, и она почувствовала облегчение. Ощущать, что он находится рядом, было неприятно.
Она помнила, что после этого эпизода он исчез на пару недель, хотя у Каманина были с ним срочные дела. Но найти его не удавалось, они даже стали бояться, как бы с ним ничего не случилось. Но однажды он появился и, по крайней мере, выглядел спокойным. Правда, Мазуревичуте не очень верила в это его состояние, но радовалась тому, что он хотя бы внешне взял себя в руки. В этой ситуации желать большего было нереально.
Мазуревичуте думала сейчас о том, что всегда в очень предсказуемом Нежельском где-то в глубине души существовал совсем другой человек — очень хрупкий, страстный и непредвиденный даже для самого себя. И если он сейчас возьмет вверх, то, что может из этого выйти, сказать невозможно. Нужно пока не поздно срочно купировать эту часть его
Мазуревичуте сидела напротив Каманина и Марии в их номере и рассказывала о случившимся на террасе эпизоде.
— Может, мне выйти, вам удобней поговорить один на один, — предложила Мария, выслушав рассказ.
— Я прошу вас, останьтесь, вы можете дать полезный совет, Мария Анатольевна, — попросила Мазуревичуте.
Мария посмотрела на Каманина, тот, подтверждая эти слова, кивнул головой.
— Ты считаешь, Рута, есть опасность, что Иван может что-то с собой сделать? — спросил Каманин.
— Точно не могу сказать, но и нельзя этого исключить. В нем всегда таилась некоторая непредсказуемость.
— Вот именно, таилась на большой глубине, — задумчиво произнес Каманин. — И все же как-то в это не очень верится. Мне он всегда казался даже излишне предсказуемым. Я иногда загадывал, как он поведет себя в той или иной ситуации. И не помню, чтобы хоть раз ошибся.
— Это так он вел с тобой, — сказала Мазуревичуте.
Каманин удивленно взглянул на нее.
— А с тобой по-другому?
— Бывало и по-другому. Однажды он ждал моего возвращения домой у подъезда целую ночь.
— Иван ждал тебя целую ночь? — изумился Каманин. — Ты точно ничего не путаешь.
— У меня еще нет склероза. Я все прекрасно помню.
— Это было ни тогда, когда он пропал?
Мазуревичуте кивнула головой.
— Почему ты мне тогда не рассказала об этом?
— Сама точно не знаю, — задумчиво произнесла литовка. — Я была немного смущена и плохо представляла, как себя вести. Я была почти совсем девчонкой, а я в меня были влюблены двое солидных дядечек. К тому же я боялась, что из-за этого соперничества стану причиной вашей ссоры.
— Интересно, сколько еще нового мне предстоит узнать. Но что ты хочешь от меня?
— Мне кажется, это ясно, — вмешалась в разговор Мария. — Рута Юргисовна хочет, чтобы ты поговорил с ним. По всем признаком он находится в неустойчивом состоянии.
— Мне некогда им заниматься, я пишу книгу. А он не мальчик, должен сам отвечать за свои поступки, — недовольно произнес Каманин.
— А если с ним что-то случится, как ты будешь себя чувствовать, Феликс? — настаивала Мария.
— Будь неладен Антон, когда он превратился в такого монстра? — раздраженно произнес Каманин. — В детстве он остро ощущал несправедливость, всегда стоял за справедливость. А что теперь? Впрочем, у него и тогда был один недостаток, очень любить поесть. Вот он и довел его до нынешнего состояния.
— Ты всерьез так думаешь, Феликс? — удивилась Рута. — Эта страсть к еде так сильно его изменила?
— Именно так и думаю, — подтвердил Каманин. — С какого-то момента вкусно поесть для него стала важней чувства справедливости. Это и послужило причиной всей его трансформацией. В любом таком деле важен первый толчок, а он может быть любым, даже самым пустяковым. А дальше все покатится само собой. Вот и с Антоном так все и случилось. Сначала еда стала для него важней всего на свете, затем все, что служит удовлетворением этого желания, вытеснило из сознания все принципы и лучшие чувства. Не знал, что Иван так сильно зависит от моего сына. А ведь он его может окончательно добить. Как вы думаете?