Замена
Шрифт:
— О боже, а они ведь все думают, что вы так ярко, поэтично говорите. Вы прямо расцветаете на уроках, а вы… Вам же!.. Вам ведь плохо, да?
«Мне просто не так, как тебе».
— Простите, — прошептал он наконец.
— Я привыкла.
«…лгать».
— Я не о том, — вдруг ответил Икари-кун и вздохнул. — Вы знаете, я сейчас понял, что и ваше молчание, и красивые обороты — это из-за болезни, но… Но мне все равно нравится, как вы говорите. Вот за это — простите.
Мне не приходило в голову ни одного красивого оборота, как завершить беседу, которую уже пора завершать.
— Можно с вами увидеться завтра?
Я покачала головой:
— Завтра вам придется заменить меня.
Он спрятал глаза: он хороший, неожиданно хороший, но его лимит на экспозицию шрамов исчерпан, поэтому он не стал ничего уточнять.
— А… Послезавтра?
— И послезавтра, скорее всего, тоже.
Кивнув ему, я пошла к своему дому. Я не раз ошиблась сегодня, оценивая его, но сейчас все было правильно: через два дня мы с ним увидимся и поговорим.
Майя встала мне навстречу, складывая газету. Она ждала меня давно: столик занят разложенными препаратами, поверх — простая голубая салфетка, кровать расстелена. Из ванной слышно гудение бойлера, и в тон ему нарастало что-то в основании черепа.
— Я волновалась, хотела уже пойти навстречу, — сказала Ибуки и протянула руку за сумками. — Давай сюда. Где это ты так долго?
«Я вляпалась в отношения», — хотела сказать я, но передумала. Просто оплыла на вовремя подставленные руки. Первая волна боли прошла легко, но сразу за ней была вторая, потом — третья, и я перестала считать.
Перед глазами с огромной скоростью прокручивалось сегодняшнее утро — дурацкий пикник, освещаемый раскатами боли. Поток картинок замер: Икари-кун разламывал пополам бутерброд. Сосредоточенное лицо, комично собранный взгляд.
«Мое — спуск», — подумала я и утонула.
9: Немое кино
Я чувствовала себя. Вероятно, это было главное. И пусть мне все казалось смещенным, неправильным, искаженным. Пусть я не держала чашку, а воспринимала себя обернутой вокруг твердого тепла. Пусть зрение еще шутило свои тошнотворные шутки.
Пусть.
Я точно знала, что очень устала, что сижу в кресле, что я пью чай, что он обжигает мне язык. И я смогла встать, не потревожив Майю. Ибуки спала на краю кровати, из-под одеяла торчало острое плечо, а на лице застыла тихая радость — странная, страшноватая маска человека, который выстоял почти сорок часов и сдался короткому убийственному сну.
В комнате пахло лекарствами, спиртом и кислой желчью: меня снова рвало. Видимо, не раз. У двери в ванную не было ручки…
Майя успевает отшатнуться в последний момент, она почти доводит меня до умывальника, но судорога уже выходит за переделы мира.
Зуд, подстегнутый волной немыслимой боли.
(Немыслимой, потому что мыслить я не могу. Только воспринимать и, к сожалению, запоминать).
Холод металла в одно мгновение обращается в пыль.
…Я повела носом над парующей поверхностью. Два приступа карминной дрожи без моего контроля. Плохо. Я могла ее убить. Смотреть на плечо Майи Ибуки расхотелось. В одном из вариантов развития событий этого
Я прислушалась к боли. Боль была на месте.
Тупая, одуряющая, она обозначала пределы EVA, описывала широкую волну и расходилась по телу. Через несколько часов она станет острее, чувствительнее, примется реагировать на положение тела.
Пока я слишком устала. Пока слишком устала она. Это ведь так утомительно — болеть.
Телефон ожил среди вскрытых ампул на столе. Его светящийся экран вызывал ощущение ноющего звука. «Беззвучный режим, виброрежим — какая разница?» — подумала я, отставляя чашку. Я справилась с заполошной дезориентацией (стол вдруг дрогнул, мобильный колыхнулся, как вязкая жидкость) и взяла аппарат в руку.
Мысль о динамике была отвратительной.
— Рей.
— Да, директор.
— Машина ждет тебя у главного входа.
Наверное, это была боль, боль и дезориентация, потому что я спросила:
— Что случилось?
— Черный код, — ответил директор Икари и замолчал.
Он давал мне время — секунды на осознание страшного факта: Ангел обнаружен где-то в большом мире. Где-то далеко отсюда вызрел болезненный микрокосм, которому надоело быть «микро». Директор молчал, подыгрывая моему состоянию. Он был безгранично терпелив.
— Ты молодец, Рей, — сказал густой ровный голос. — Ты справилась. Но этого мало.
В глазах темнело от слов директора — темнело прохладной спокойной чернотой, а потом посыпались острые осколки гудков. Я обвела комнату взглядом и быстро нашла то, что хотела: на самом краю стола лежали медицинские перчатки, слишком большие для рук Майи.
Смятые, испачканные кровью. Не снаружи — изнутри.
— Рей? Ты как?
Ибуки сидела в кровати, пытаясь что-то сделать с растрепанными волосами. Она щурилась даже в затемненной комнате, а лямка майки сползла с плеча. У нее были хорошие шансы доспать положенное.
— Мне пора.
— Пора?!
Мы встретились у шкафа. Интерьер прочно стоял на своих местах, фантомные звуки пропали, боль работала вполсилы.
— Пора.
Дверца оказалась тяжелой. Не неподъемной — тяжелой. «Пора» — это тоже очень утомительно.
Запотевшие фасадные окна нависали над микроавтобусом. Меня знобило: не сильно — противно. Печка гудела, глаза водителя в зеркальце были пустыми, что-то шептали динамики — мы ждали. Ждали мы, ждал тяжелый джип службы безопасности позади — огромная глыба, покрытая каплями осеннего вечера. Лобовое стекло неразличимо переходило в капот. Джип казался танком — или просто горой асфальта.
Икари-кун опаздывал. Редзи Кадзи — тоже.
Доктор Акаги смотрела в окно. На ее коленях лежал ноутбук, на ее лице — матовый свет экрана. Она могла думать о недопитом кофе, о корме для своей кошки, об оборудовании.
Лицо доктора было непрозрачным, моя боль отдавала острой серостью, и ожидание расхищало тревогу. Таким вечером хорошо проверять скучные тесты — простые столбцы символов, за которыми якобы что-то видно. В такую погоду отлично болеется, и в горле першит после целого дня уроков.