Замена
Шрифт:
Боль-боль-боль-больболь.
Я выпрямилась в кресле. Первый шквал был страшен, и очень хотелось потерять сознание, но я не успела: все кончилось.
— Редзи, ты кретин.
У голоса не было пола и интонаций, но шевелились губы Акаги, а слева побледневший Икари-кун выбирался из своего кресла.
— Вы лучше присядьте, — сказал Велкснис, и его огромные ладони исчезли из виду, нырнули в карманы мешковатого спецкомбинезона.
«Он испуган», — поняла я, чувствуя непонятную радость. Страшная пена
— Икари, нам лететь еще полчаса, — сказал инспектор без улыбки. — Не напрягайся так. Аянами выключается, как видите, в секунду. Тебя накроет минуты за две.
— Что значит «накроет»? — спросил Икари-кун.
— EVA чувствительна к гармоническим колебаниям с высоким показателем звукового давления, — нехотя ответила Акаги. — Попросту говоря, мой дорогой, к очень громкой музыке. При гармониках с давлением выше сотни децибел ты потеряешь сознание.
— Но…
Он смотрел на меня, и я снова видела тот взгляд: Икари-кун смотрел в свое будущее.
— У вас разные классы астроцитом, — сказал Кадзи. Об этот голос легко можно было порезаться. — Только не обольщайся насчет себя. Ты давно пользовался вот этим?
Икари поднял к глазам пуговку наушника, которая болталась поверх полупальто и сел. Маленький бунт закончился еще одним откровением. К счастью, если я правильно понимаю, последним.
«Я не знаю, чем для него была музыка».
— Ясно, — безмятежно сказал резидент «Соула» и посмотрел на Акаги. — Так что будем делать? Обезболивать, как я понимаю, нельзя.
— Выключить там музыку тоже, как я понимаю, не выйдет, — в тон ему, но со злым сарказмом произнесла доктор.
— Да там вообще ни черта нельзя делать. Нельзя тормошить его среду, Риц, ты же понимаешь, — сказал инспектор, и снова его голос изменился. Издевка, сталь — а вот теперь отчаяние. Я не понимала, как он мог быть профессионалом — разве что профессиональным актером.
«Рей, повторяй про себя: „Понимать людей утомительно“».
— Вакуумные наушники, — предложил Велкснис. Его ладони снова лежали на ложном мраморе стола.
— Поверх костей черепа — тоже, — огрызнулась Акаги и потерла губы: ей очень хотелось курить. — Не выйдет.
Время текло вокруг летящего конференц-зала, я ощущала его в вое турбин за обшивкой вертикалки. Я знала решение, вокруг которого ходили участники мозгового штурма. Они тоже знали это решение и ждали, что я предложу его сама.
— Икари успеет войти в контакт с Ангелом?
Кадзи заглянул в наладонник, сверился с какой-то схемой и кивнул.
— Хорошо, — сказала я, пытаясь как можно дальше отстраниться от следующей реплики. — Тогда оглушите меня.
— Временная химическая глухота? — спросила Акаги и нахмурилась: — Рей, большинство препаратов с
— Оставшиеся вызывают побочные эффекты: судороги, головная боль, расстройство координации.
«Как EVA. В сущности, пустяк на ее фоне». Я помнила эти опыты. Мне они не нравились.
— Подождите. Вы сейчас серьезно обсуждаете эту… Херню?
Я видела только руки Икари-куна, побелевшие костяшки — белее мела на его штанине. Мне подумалось, что если будет возможность еще поговорить с ним о прошлом, многие детали стоит скрыть. Так будет проще.
Вопрос растворился в посадочном вое. Машину мягко потряхивало, а когда все стихло, оказалось, что и говорить больше не о чем, только уже на выходе, у самого трапа, Икари-кун зачем-то остановил Кадзи, они спорили о чем-то, а я шла за Акаги, слушая скороговорку ее телефонного разговора. Речь шла о медицине и точных дозах.
Край летного поля нырял вниз, в стороне висели рубины огней какой-то башни, а вдалеке сплошным ковром ламп звучал город. Его свет лежал на низких тучах. «Еще один город, — подумала я. — Чуть менее абстрактный, чем тот, из детства».
Акаги за моей спиной все сыпала латинскими словами, а я грела руки и пыталась снова понять: слышу я ее или вижу. Почему-то сейчас, в предчувствии глухоты, это казалось очень важным. Блестки гласных, сполохи темноты в паузах — ее речь была здесь, поверх действительной, реальной картины вечернего города. Это было единое полотно, крепко стравленное, цветистое.
Осталось понять, чего я лишусь, перестав слышать.
— Дерьмо.
Икари-кун стоял рядом и тоже смотрел на город. Почти наверняка он видел не то, что я, но моя синестезия не при чем.
— Что это за мир, Аянами? Что за дерьмовый мир?
Он не нуждался в ответе: Икари-кун видел какой-то свой мир, отличный от моего. Мир, где меня не нужно было глушить, где инспектор Кадзи не включил бы музыку, только чтобы напомнить мне о пределе моих возможностей.
Хотела ли я пожить в таком мире?
Странный вопрос. Это, наверное, заразно — задаваться странными вопросами. Правда состояла в том, что Икари приходилось подтягиваться к моему миру. Смотреть — для начала. Потом участвовать в нем, а совсем вскоре и жить.
— Зачем вы вызвались? — спросил он.
— Другой возможности не было.
От здания аэропорта отделился пучок света. Он вымел секции ограждения, повернулся и стал фарами. Наша машина — еще одно звено, еще один пустой взгляд в зеркале.
— Не было?
Я промолчала. В его мире, вероятно, была. Икари-кун щурился: свет фар бил его прямо по глазам. Свет становился ярче, объемнее, окрашивался шумом двигателя.
— Я спросил у Кадзи-сана, зачем нужно было включать музыку. Знаете, что он ответил?