Замена
Шрифт:
<Икари-кун, боль — это твой мир, начиная с ноль-первой фазы астроцитомы. Иногда ты будешь выпадать из этого мира: таблетки, уколы, беспамятство. Не дай себя обмануть: того, что ты увидишь, потеряв связь с EVA, — не существует.
Отнесись к этому, как ко сну, после которого следует неминуемое пробуждение.
Пожалуйста, Икари-кун. Не поддавайся наваждению>.
Не поддавайся, шептала я. Не поддавайся.
Мне было легко: без боли, без мотивации, без необходимости здесь и сейчас тратить драгоценное время, и даже слезы в уголках глаз набегали как-то
И почти не пекли.
Мари я нашла прямо вслед за оглушительной вспышкой.
— О, dear Lord, Рей!
Свет фонарика взорвался у меня в голове, и я открыла глаза лишь спустя пару секунд. «Боли нет, — сказала я себе, но уверенно получилось только со второго раза. — Боли нет». Илластриэс уже отвела в сторону фонарик, ее очки блестели в темноте.
— Ты же не дежуришь больше по ночам!
Я втянула носом воздух: общежитие, поздний вечер. Неудачное время, неудачное место для того, чтобы искать Ангела. К сожалению, у меня нет другого места, но, что еще хуже, у меня нет другого времени.
— Пойдем.
Стены вокруг были прозрачными. Там жила жизнь учеников старшей школы — учеников проблемных, странно похожих на взрослых, с которыми так тяжело, но в то же время уже есть о чем поговорить. Социальные сети, внутренняя лицейская сеть, книги, болезненно заостренные изоляцией хобби. Разбитые сердца. Растянутые стены комментариев — и позы, закрашенные в умные слова: эпатаж, субкультура, транскультура, эскапизм. Если тебе нужен Ангел, тебе мало EVA в голове, нужно еще уметь слушать, понимать и говорить самой. Последнее особенно сложно.
«Во всяком случае, для меня», — подумала я, слушая тихо и непрерывно шепчущую Мари.
Одно утешало: в лицее прошла мода на смартфоны. Я не знаю, как спровоцировать Ангела, поддерживая беседу о наборах английских аббревиатур.
— …Я вообще не понимаю, почему после всего этого меня отпустили дежурить alone?
У нее ненастоящий акцент, в очередной раз убедилась я. И информацию о Кэт уже довели до сведения медиумов.
— Пожалуйста, тише.
В комнате слева происходило что-то странное. Там были обе соседки, там было, как и в остальном лицее, всего одиннадцать вечера. И там было тихо.
Луч фонарика уперся в номер: 1408. Мари поднесла к глазам наладонник:
— Слава Пжемская и Стефани Клочек, 3-В. Что?..
Славяне, подумала я, делая шаг к молчащей двери. У меня с ними не то чтобы плохо. У меня с ними странно. В дальнем конце коридора распахнулся свет, кто-то загомонил, но в комнате четырнадцать ноль восемь по-прежнему темнела тишина.
— Они сегодня обе были на приеме у доктора Акаги, — вдруг сказала Мари. — Инсомния.
Вот как. Снотворное, получается — не Ангел, не вина, не прочие странности. Просто снотворное и невыученные уроки, и «F» завтра на первых двух занятиях, потому что обе девушки не из импровизаторов.
— Причины бессонницы есть в реестре?
— Не указаны.
— Время обращения?
— Сегодня, час назад.
Возможно, Акаги было не до того, но инсомния у двух учениц из одной комнаты — это странно. Еще более
Коридор, наполненный пустотой. Обманчиво тонкие двери не пропускают ни звука, нужные половицы готовы скрипнуть, реши кто-то затаиться в густой тени, а СБ лицея всегда уверена, что ни один любитель техники не поставит устройство слежения. Все просто.
Все как всегда просто, подумала я, глядя на успокаивающий огонек дымоуловителя под потолком. Дымоуловители всегда и везде в лицее стояли в парах, розетки были куда крупнее, чем нужно, а за стеновыми панелями прятались не только пыль и жвачки.
Все так, но кто-то умудрился надкусить Кэт. И этого кого-то видели девочки из 1408.
— Ты уверена? — нервно спросила Мари.
— Да.
Дым.
До симеотонина это стоило бы мне умопомрачительной боли сразу после того, как я пройду сквозь дверь. Отдача будет, она всегда бывает, но иногда это очень сладко: знать, что у тебя рассрочка, что ты можешь чуточку больше, а выплата по кредиту — это где-то там, за дымкой пятидесяти с лишним часов.
Когда я снова смогла видеть, звуконепроницаемый дверной пакет уже оказался позади меня, а две кровати — передо мной. Комната, простая комната девушек: в меру постеров на стенах, расписание, мягкие игрушки над кроватями.
«Новая мода».
В комнате совершенно не было книг, но это ничего не значило, потому что стояли помаргивающие ноутбуки на столах, а под подушками мерцали планшеты. Может, там были игрушки, фото парней и музыка. Может. А может, там были гигабайты книг.
Казухе Аои из 2-D курьер привозил новые издания чуть ли не каждую неделю, а о том, что молчаливый Том из того же класса что-то читает, узнали только на квалификационном экзамене. В его эссе были отсылки к Фуко, Д? Эжени и Гадамеру.
«Много думаешь», — сказал я себе, склоняясь над Стефани.
Девушка спала на боку, и маленькая ушная раковина, такая розовая при свете дня и такая серая сейчас стала уродливым колодцем, потом — пропастью, потом — Стефани не стало.
Я всегда попадаю в чужую личность через рождение.
Это отвратительно. Унизительно. Я знаю в лицо акушеров всех людей, в которых я проникала. Это размытые лица, вытянутые, у них огромные глаза, как у пришельцев на снимках уфологов. Это свет и горячая влага. Это сознание, которое скомкано, в недрах которого еще бьется материнский крик, который тянется, тянется, будто пуповина, чужое липкое сознание не хочет отпускать…
С этой секунды я начинаю искать память. Среди символов и фигур чужой личности где-то есть она, нужная мне, а где в ней — нужный мне день.
«Сте-еф!»
Ищи, Рей, ищи.
Нити разворачиваются цветками, здесь есть все цвета, кроме одного.
«Сте-еф, бросай там свои тетрадки, иди сюда!»
И слава чему-то там.
«— Стеф, это пан Джонс. Он представляет концерн „Соул“.
Свет. Я вхожу в гостиную. Мы недавно поменяли окно, и все вокруг него заклеено газетами. „Война окончена. Мы потеряли Прагу“, — кричит главная страница.