Замена
Шрифт:
— Икари, проводник — не Ангел.
В глазах Синдзи стоял туман. Туман человека, который на примерах разучивал параграфы «Специальных процедур». И потому вдогонку словам я отправила взгляд. «Мы слабее, чем они, — пыталась сказать я. — Мы никогда не станем сверхлюдьми. Ты же помнишь, что EVA — это болезнь? Помнишь, Икари-кун?».
Я много чего пыталась сказать, а он просто кивнул, и я поняла, что зря старалась.
— Что именно я должен сделать?
— Ты помнишь, как убил Ангела? — спросила доктор Акаги.
Он замер, а потом коротко мотнул головой.
—
— Я не понял, но пусть будет так, — глухо сказал Икари-кун и посмотрел на меня. — Что мне там искать?
— Цвет. Яркий синий цвет — это след Ангела.
— Значит, я сделаю то, о чем потом прочитаю, — спокойно сказал Икари-кун, — окажусь неизвестно где, и мне там придется искать синий цвет. Верно?
— Поиронизируешь потом, — скрипнула Акаги. — Быстрее, если не хочешь оказаться в просыпающейся вселенной.
Я пыталась представить этот набор слов со стороны, и получалось все плохо. Для меня это были образы — яркие, пережитые уже образы, полные ощущений.
Например, синий цвет — это когда анфилада серых комнат заканчивается пронзительным осенним небом. Когда ты всем естеством чувствуешь, что это конец, что это след чужого, такой же явный, как отпечатки обуви у разбитого окна, как отпечаток пальца в пятне крови. Икари, тебе повезло. Тебе не надо пробиваться сквозь синеву, чтобы найти оставившего этот след, найти цепь между поглощенным человеком и пробуждающимся нечеловеком. Не в этот раз. Сегодня хватит просто запомнить цвет — его переливы, оттенки, образные рисунки.
Персонапрессивный удар — это когда ты ввинчиваешь себя под веко другого, когда стена чужого разума бросается тебе навстречу. Разум торопится создать бездну ассоциаций, чтобы передать тебе непонятное: струи песка, колонны упругого дыма, всплески пламени… А ты идешь сквозь это все, и все тяжелее давит в голове EVA — ключ и наездник, защита и погонщик.
Пробуждающаяся вселенная — это когда ты застреваешь между шестеренками чужой сущности. Личность идет пластами, рушится и ломается, строится заново. Там водовороты и целые течения из острых игл. Там самый настоящий ужас, в сравнении с которым убить ребенка — это сущая безделица.
Это — мои образы, и они никак не помогут Икари-куну.
Когда я открыла глаза, над спящей Кэт остался только призрак — только информационная оболочка. Дым и пепел, сохраняющие общие очертания Икари Синдзи.
— Терпеть не могу это зрелище, — вздохнула Акаги, вертя в руках сигарету. Она виновато посмотрела на меня и спрятала белую палочку в карман.
Комната гудела. Приборы, упрятанные в стены, считали напряженность полей в медкабинете, и я чувствовала, как подрагивают пальцы главы научного отдела: женщина предвкушала небольшой сольный этюд на клавиатуре своего терминала.
Гул и свечение медкабинета, колеблющееся марево в форме человека и доктор Акаги, которой хочется курить и курить нельзя — все
А это все — нет.
— Редкостный засранец этот директорский сынок.
— Он меня заменил.
— Да-а? — протянула Акаги, явно думая о чем-то своем.
— Уже второй раз.
В кармане халата Акаги пискнул наладонник.
— Что, прости? — отозвалась женщина почти минуту спустя. — Тут, понимаешь, какие-то интересные данные, я пойду…
Я покачала головой. Моей реакции не требовалось: Акаги уже шла к себе, на ходу выдергивая из кармана магнитный ключ. Ключ за что-то там зацепился.
— Доктор Акаги, — окликнула я.
— М?
Рассеянный взгляд человека, который уже мыслями где-то далеко. Знакомый взгляд. Ей не понравился Икари-кун, но пока он был здесь, доктор была совсем другой. Ну, а сейчас — сейчас здесь я и только я.
— Почему вы поставили карантинный щит?
— А, это… — женщина нахмурилась, и я даже из другого конца комнаты ощутила укол страха. Ее страха. — Я, понимаешь, почему-то вдруг представила, что тут этот Ангел. Который действует, как человек. Как маньяк.
Она пожевала губу и снова посмотрела на свой планшет. Потом снова на меня.
— Я пойду. И извини еще раз. Ну, за… — она поднесла два пальца к губам, и я кивнула. Что тут еще сказать.
Пискнул замок, Акаги ушла. Тахта была холодная, и тонкая подушка, больше похожая на кусок ткани, светилась белым. Я села, положила подушку себе на колени и принялась ждать.
До того, как дымно-пепельный силуэт снова наполнится плотью, оставалось несколько минут.
— Это… Это! Нить, и я словно внутри нити, а потом получилось так, как если бы отдельные жгутики внутри нитки расплелись, и я…
Синдзи задумался и вместо продолжения рассказа вернулся к тарелке. Вторая порция каши и тушеного мяса исчезала с пугающей скоростью.
— Потише, пожалуйста, — напомнила я ему в сорок шестой раз.
Он кивнул, прожевал и снова открыл рот. Рассказ о приключениях по ту сторону личности Кэт Новак затягивался. У Икари-куна оказалась фотографическая память и впечатляющий словарный запас. Он с легкостью расправлялся даже со сложнейшими ассоциациями, и я в первые же десять минут поняла, что завидую.
В столовой постоянно приходилось напоминать ему, что нужно вести себя тише, что есть учителя, которым не положено знать такие подробности, что есть ученики. Что его, в конце концов, отпустили ненадолго перекусить, а потом он должен вернуться и прочитать «Специальные процедуры содержания». «А у вас нет аудиокниги?» — вспомнила я насмешливый вопрос и хмурый ответный взгляд Акаги. Я понимала доктора: вернувшийся из чужого микрокосма Икари-кун получил сильнейший удар эйфории.
Поэтому когда женщина, глядя на меня, кивнула вслед уходящему сыну директора, я уже была готова к продолжению роли наставницы.