Замена
Шрифт:
— Хорошо, Юмико. Почему ты считаешь, что это роман?
Я уже видела ее ответ — ее первый, очевидный ответ, который рвался с ее губ — маленьких, тонких губ будущего топ-менеджера. Ей не нужна литература, она просто хочет быть лучшей. Не без оснований, но и не без труда.
Как раз поэтому она не унизит себя тем самым очевидным ответом: «Потому что так написано в учебнике».
— Это крупное произведение, — сказала Юмико. — Больше, чем повесть…
Уже задумчиво — хоть это вижу только я. Все еще с вызовом — и это развлекает всех. Много лидеров,
Много зависти. На целую крупную повесть.
— Хорошо. «Подземка» — это повесть или роман?
Пока Юмико недоверчиво смотрела на меня, в классе произошло еще несколько событий. Главное, конечно, то, что дети начали втягиваться в игру.
Утро оживало. Я видела это так же ясно, как спрятанные улыбки, как ощущение сокровенной мысли, о которой мечтают многие и многие.
«Сенсей ошиблась».
— Мисс Аянами, Мураками написал рассказ с таким названием.
Это Стивен. И он, пожалуй, не со зла, он искренне меня исправляет, но это крепкий удар по плотине.
— Все верно. Рассказ. Тот самый, который меньше, чем повесть. Та самая, которая меньше, чем роман. Ощущаете?
Они ощущали, а мне было немного неловко за маленькое невинное reductio ad absurdum.
— «Пинбол-1973» — это роман по отношению к «Слушай песню ветра». Напомните мне, что из пары «Игра в бисер» и «Парфюмер» будет считаться романом?
Объем не имеет точки отчета, говорила я, обводя взглядом класс. Объем не играет роли даже для помещения, потому что человек, запертый во дворце, и человек, запертый в карцере — это два узника. Я много чего говорила, тщательно следя за речью.
«Помни, что ты синестетик».
Я помню.
— Вы не придете к пониманию романа, считая килобайты.
Разбить их. Сломать. Выпускники — это гордецы, и работать с ними нужно будто впервые, нужно докопаться до самого дна, не полагаясь на уверенность: я тебя знаю — ты меня знаешь. Меня «ведет» симеотонин, мне хорошо и обманчиво без моей боли, и тикают часы, обозначая, что еще минута прошла зря.
И еще. И еще.
Не пережать. Не смолчать.
— В повести одна сюжетная линия, — сказал Сергей. — А в романе несколько.
Он сейчас надежда на реванш, надежда целого обиженного класса, и мне нужно снова следить, снова держать весь свет в комнате, всю его игру. Это так несложно, когда…
Впрочем, эти мысли лишние. Лишние, навязчивые, будто я хвастаюсь сама перед собой.
Я не буду думать, я просто смягчу нажим.
— Хорошо. А что вы скажете о герое романа?
Он не такой, как все. Он сын своего времени. Он…
Гипотезы, гипотезы, гипотезы. Они не гадают, они предполагают, идут по проторенной Сергеем тропе — ко мне. И мне впервые нужен не тот, кто отзовется, а тот, кто промолчит. Тот, кто понимает, ради чего все это: ради чего эта осень, зачем лицей, почему я задаю вопросы, почему дымоуловители стоят попарно, а около туалетов мобильники теряют сеть.
Мне нужен ускользающий синий след. След, который бежит прочь, стремясь сохранить свою тайну. Тайну не-человека, который
— Устное эссе. Тема — «Человек или больше своей судьбы, или меньше своей человечности». Материал — прочитанные романы. Время подготовки — пять минут.
— А объем, мисс Аянами?
Нетерпение. Лень. Плохо — во всех смыслах. И хорошо для тебя, Карл, будущий гениальный экономист.
— Стандартный. До двухсот слов.
Выходя из класса, я открыла дверь прямиком в оглушительный свет. В рану туч заглядывало солнце, превращая немытое коридорное окно в пожарище. Подавить звон в ушах, остановить тянущуюся к голове руку.
— Ты какая-то бледная, Рей, — сказал Судзухара и, похохатывая, пошел дальше.
В коридоре было много плотных теней — безликих, сосредоточенных на том, чтобы не заснуть после первого урока. У меня был минус один класс, плюс один бесплодный отчет, и взятый у боли кредит стал казаться еще чуть менее оправданным. Я ощущала покалывание солнечной ласки на щеке, в суставах было так легко, словно их вообще не было.
Я посмотрела вслед физруку и улыбнулась.
— Готова?
— Нет, подожди.
— Ты помнишь кульминацию?
— Да, вроде…
— Вроде?!
Они стояли за дверями — за звуконепроницаемыми дверями — и советовались о том, как лучше сдать долги по прочитанным текстам. Как пройти рубеж, чтобы потом оказаться в общежитии, обмирая от гордости за пересдачу с первого раза.
Они шли сдавать — и были умопомрачительно счастливы.
В окне браузера светились баннеры моего родного форума, там шло голосование за фото месяца: люди очень хотели казаться грязными и недобрыми, но даже за отборными помоями в адрес недруга звучало что-то еще, что-то, затаившееся между строчками html-кода.
Голоса за звуконепроницаемой дверью. Второй смысл интернет-баталий.
Рей, тебя развозит.
Три урока остались позади, как в тумане, я распинала себя на проекционной доске перед классом, выкручивала руки себе, выламывала им, силясь найти того, кто будет прятаться от этой изысканной тонкой муки.
Того, кто уже раз меня обманул, сказавшись подобием человека.
За окном маленького кабинета что-то происходило с погодой. Там рябило в небе, облака вперемешку с тучами мчались, царапаясь о голые ветви. Их скорость наводила на мысли об огромном калорифере за горизонтом, и мир над головой мчался во весь опор — живая метафора свободы.
В небе не было микроволнового барьера, не было сети депрессивной частоты, не было приметных патрулей на дорогах и неприметных — в болотах. Безразличное небо мчалось над лицеем, и сидя в потоке странных симеотониновых ассоциаций, я была уверена в одном: ни сегодня, ни завтра дождя не предвидится.
Дождь будет там, внутри ангельского микрокосма. Мир всегда плачет, умирая. Огромный маленький мир, который, в отличие от героя романа, всегда меньше своей судьбы, но невыносимо больше человечности.