Замена
Шрифт:
Все шло к открытому вопросу насчет моей боли, но в разгар его покаяния пришел звук.
В раковину упала капля воды — оглушительная, звонкая, она обрушилась на несчастную жесть, будто вспышка света. Я снова — да, снова — пристально смотрела в глаза Икари-куна, и потому видела, как мгновенно расширились его зрачки, как вздрогнул силуэт сидящего напротив мужчины. Его EVA уже полностью готова, поняла я, но сам Икари-кун вряд ли готов к своей EVA.
— Это опухоль, да?
Он изучал свою раскрытую ладонь. Пальцы
— Да.
Он выдохнул носом и положил ладонь на стол, поближе к чашке, подальше от себя, как если бы рука превратилась в опасную змею.
— И я смогу… Взламывать чужой микрокосм?
— Сможете.
Икари-кун кивнул.
— Когда-то давно я от скуки… Ну да, это я ехал куда-то. Так вот, я читал брошюру о том, что рак — это инструмент эволюции. Дескать, природа подбирает ключи к следующему этапу развития человека, — Синдзи улыбнулся и пощипал себя за нос. — Мне это даже показалось забавным. Хоть я и не думал, что сам буду доказательством.
— EVA — это не эволюция человека.
Я снова поднесла чашку к губам и сделала глоток. Большой глоток.
«Спокойнее, Рей. Это всего лишь твоя боль, глубокая ночь и умный философ».
— Да? — грустно улыбнулся Синдзи. — А что же это? Мы можем проникать во внутреннюю сущность другого человека, совершать локальное искажение времени…
Он запнулся, потупил взгляд, и я увидела, как побелели его губы.
— …убивать этих… Существ. Детей.
«Все же детей. Даже после всего».
— EVA — это болезнь, Икари. Просто болезнь.
— Болезнь? Болезнь не усиливает человека… То есть, да, цена страшная, но мы ведь не зря так засекречены? Ну, в смысле, Ангелы понятно, но мы!..
Его повело. Я слушала Икари-куна, Икари Синдзи-куна, и слышала отклики разговоров, умных разговоров из глубин моего прошлого. Я стояла в больничной рубашке у трибуны, передо мной был невидимый небольшой зал, а мне было больно, а в глаза бился оглушительный свет, и докладчик говорил об эволюции. Этот кто-то часто звенел и булькал стаканом во время своей речи.
Его мучила изжога, а меня мучили вопросами. Вскоре закрытые слушания, доклады и рвущий на куски свет прекратились. Но память — это не корзина.
«Вы хотите окончательно удалить эти файлы? — ОК».
Было бы замечательно, потому что в моих воспоминаниях много медицинских терминов, света, много серого плеска воды в стакан. И много пустых слов, симулякров моей боли.
Превосходство. Новый виток. Второй сдвиг. Второй вид.
И снова: EVA, будущее, Homo novus, превосходство.
Превосходство.
Пре…
— От эволюции и превосходства не делают лекарств, — сказала я.
Икари-кун приоткрыл рот и отставил чашку:
— Лекарств? Вы сказали «лекарств»?
Я кивнула,
— Да.
— От этой опухоли есть лекарства? Но почему вы?..
Он запнулся, подавшись вперед, ко мне, и я почти видела, как надежда бежала от него. Так бежит из класса позорно ошибившаяся отличница: закусив кулак, дверь — нараспашку, так, что слезы взвесью остаются в воздухе.
Как же мне больно…
— Зачем вы так, Аянами? Я же…
…И как же мне не совестно.
— Мне не кажется, что ваше заблуждение — удачный выход.
— Лучше как вы, да? — остро щурясь спросил он. — Запереться, отгородиться ото всех и без лишних вопросов убивать своих учеников?
Следующая стадия: желание обидеть. Помню.
Только ему — почти удалось.
— Нет.
— Тогда посоветуйте, как лучше.
Издевка. Икари-кун явно понял только то, что хотел. Разбудил меня, выпил мой чай и… И он болен.
«А еще у него проблемы с отцом», — вспомнила я. «Рей, присмотри за Синдзи», — вспомнила я.
— Лучше вернитесь в общежитие.
— Выгоняете?
— Нет.
Синдзи поднял руки, откинулся на спинку стула и рассмеялся. Смех вышел серый.
— Все, я сдаюсь. В точности, как говорила Мана. Вы неподражаемы!
«„Как говорила Мана“. Мана. Надо запомнить».
— Ясно, — кивнула я в ответ.
Икари-кун потер глаз кулаком и с грустной улыбкой посмотрел на меня:
— А можно я к вам на урок приду? В смысле, когда вы будете хорошо себя чувствовать?
Я промолчала. У его просьбы было много смыслов, и большинство — оскорбительные. Он встал и поставил чашку на раковину, дернул за шнурок на своей пайте. Слепо провел рукой по рабочей поверхности стола.
— Наверное, я много извиняюсь, да? — спросил Икари-кун, глядя в окно. В стекле отражался он сам, отражалась моя маленькая кухня. С той стороны заглядывала невидимая осень, но никакого отношения к делу она не имела.
— Нет.
— Знаете, я не привык к этому всему. Ни на грамм, — буркнул он, по-прежнему глядя в черное зеркало. — И не привыкну.
«Я». Вот чего много у Икари-куна, подумала я, ощущая новую — которую уже? — волну раздражения. И поза какая наигранная. «Икари-кун болен, — привычно отреагировал разум. — Он узнал об этом вчера, накануне ночью убил Ангела, и половину этой ночи пил с новыми знакомыми».
Я тоже встала, поправляя ворот халата. Ноги в тапках мерзли.
Болен, надо присмотреть за ним, он пил, — это все, конечно, хорошо, но уже почти четыре часа утра. И вообще, причем здесь я? Что-то коснулось моей руки. Я опустила взгляд и увидела почти детское прикосновение: тремя пальцами, очень бережное и неуверенное.