Заклинатель снега
Шрифт:
– Ой!
Я быстро наклонилась и подняла бутылочку. Ну почему, когда он рядом, я становлюсь такой неуклюжей?
– Извини, я…
Его рука все еще висела в воздухе. Я почувствовала на себе его взгляд, когда он осторожно опустил ее, как будто боялся, что я снова вздрогну.
Он медленно наклонился и открыл нижний ящик тумбочки. Достал пачку салфеток, чтобы протереть ими пол, но, когда он собирался его закрыть, что-то привлекло мое внимание.
Я затаила дыхание. Невероятно! Из-под старого школьного ежегодника выглядывал
Я опустилась на колени, осторожно приподняла ежегодник, потянула листок за краешек и вытащила его весь. Я смотрела на него, от удивления открыв рот, мои пальцы еле заметно подрагивали.
«Я передал Мейсону твой рисунок, – вспомнился голос Джона. – Он очень любит медведей. Не представляешь, как он был счастлив».
Под рисунком в углу стояла моя кривая подпись – Айви. Держа в руке свой пожелтевший детский рисунок, я подняла на Мейсона удивленные глаза.
– Ты хранишь его?
Все это время, все эти годы… И сейчас, когда он сделал все, чтобы держать меня подальше от своего мира.
– Почему? – выдохнула я.
Мейсон наклонил лицо, чтобы рассмотреть рисунок, и прядь темных волос скользнула по его бровям. Я смотрела на Мейсона и почему-то вспомнила его детскую фотографию, где он стоит с боксерскими перчатками на шее.
– Он мой, – просто сказал Мейсон, и его голос звучал искренне. – Он мне очень нравился.
И в этот момент я поняла, что Мейсон знал меня всегда. С тех самых пор, когда я была всего лишь именем на бумаге, маленькой белокожей девочкой из рассказов его отца, живущей под небом, в котором можно увидеть тысячи звезд.
Мысли разлетелись в разные стороны. Душа наполнилась светом. Все перевернулось с ног на голову, когда я поняла, что в тот момент, когда я переступила порог их дома, Мейсон первые секунды видел во мне ту самую девочку, о которой ему рассказывал Джон.
Мейсон, который сидел напротив меня за обеденным столом, который проходил мимо меня по лестнице, который смотрел, как я рисую на террасе, и думал, что мне до сих пор нравится рисовать, так же как и в детстве.
Мейсон, который видел, как я хожу босиком, который разгадал смысл моего имени, Мейсон, который все это время хранил мой рисунок в своей тумбочке.
Я смотрела на медведя, унесенная во вращающуюся вселенную эмоций, чувств и сияющих желаний. Видимо, сейчас нужно сказать что-то умное, глубокое и уместное.
– Он ужасный! – сказала я, глядя на своего бесформенного медведя.
Проклятие!
Но медведь был и правда жалкий, если не сказать уродливый. А в детстве я считала этот рисунок шедевром.
Последовало долгое молчание, во время которого мне хотелось провалиться сквозь пол.
Затем, совершенно неожиданно, Мейсон рассмеялся. Его мягкий хрипловатый смех рассеял напряжение. Я неподвижно стояла на коленях, держа рисунок в опущенной руке. Мейсон хохотал, его глаза сияли, грудь подрагивала под футболкой. Он прекрасен даже со школьной
Его смех нежно ласкал мой слух, ложился шелком на мои барабанные перепонки, складывался в мелодию, которая смешивалась с моей кровью.
Я любовалась им и чувствовала, как дрожит моя душа. Я привыкла, что Мейсон показывал мне только худшее в себе, и теперь, когда он постепенно открывался, позволял увидеть себя настоящего, я больше не различала контуров своих чувств к нему – у них не было границ.
Меня охватила бесконечная сверкающая радость, настолько мягкая и теплая, что даже не верилось, что я способна такое испытывать. Сердце вдруг наполнилось жизнью, и впервые с момента приезда в Калифорнию я улыбнулась. Улыбнулась Мейсону, его смеху, счастью смотреть на него такого.
Моя улыбка была папиной: она играла всеми цветами, розовели щеки, сияли глаза. Я не сразу поняла, что Мейсон перестал смеяться.
Все морщинки и складочки исчезли с его лица, разгладились, оно как будто замерло. Его взгляд остановился на моих губах.
Мейсон никогда раньше так на меня не смотрел – изумленно и недоверчиво, в его глазах сейчас как будто пересоздавалась целая вселенная и возникало новое понимание себя.
В следующий момент он приблизился. Движение воздуха, тень надо мной. Я подняла голову, и его губы прикоснулись к моим губам, его ресницы коснулись моей щеки. Под его натиском я обомлела, распахнула глаза.
Спазм пронзил живот, я оторвалась со всхлипом, рисунок выскользнул из моих пальцев. Потрясенная, я посмотрела на Мейсона, часто дыша. Кровь стучала в висках, щеки покраснели, а бедра дрожали.
Мейсон был моим отражением: он так же смятенно смотрел на меня и порывисто дышал, как будто я забрала у него весь кислород.
Мир пульсировал. Мы были прикованы друг к другу, напряжение сковало воздух, наши взгляды слились…
Мейсон снова меня поцеловал, и огонь побежал по венам, по телу пробежала дрожь, и какое-то мгновение я слышала только горячечный стук моего недоверчивого сердца.
Его рот был горячим бархатом, мягкой, настойчивой лаской, которая выстилала стены моей души. Я замерла, стараясь не упасть в обморок. Мне казалось, что я почти теряю сознание, настолько сильным оказалось потрясение. Наверное, я вся светилась от вспыхивающих во мне звезд, по венам неслась бурлящая кровь. Меня наполнил его аромат. Что происходит?!
Я почувствовала, как его пальцы нырнули в мои волосы. И когда он снова прижал свои жаркие губы к моим, я окончательно потеряла рассудок.
Мейсон целовал меня, и я задыхалась. Казалось, я готова растечься у его ног лужицей меда.
Что он со мной сделал?! Я умираю.
Его горячее дыхание ласкало мою кожу, распаляло губы, оно было сладким ядом. От влажных звуков нашего поцелуя кружилась голова, в животе горело.
Я протянула руку и коснулась его. Я никогда никого не целовала, даже не знала, как это делать, но старалась отвечать, как велели мне чувства. Неуверенно и дрожа, я нежно отзывалась губами на движения его губ и не боялась от них оторваться, чтобы набрать в легкие воздуха и снова к ним вернуться. Сердце колотилось, руки дрожали, кружилась голова.