Заговор
Шрифт:
— Так когда же точно вы намеревались ознакомить меня с манускриптом? Необычайныемои способности вы обнаружили пятнадцать лет назад. Отчего все так затянулось?
— Фактически это должно было произойти четыре года назад. — Ландсдорф потянулся и взял побег спаржи. — Когда вы впервые проявили интерес. Статья, которую вы написали о мифе Эйзенрейха, была довольно любопытной, особенно принимая во внимание ограниченность ваших ресурсов. Но потом заболела Фиона. Стало не до того. Вполне объяснимо, что вы связывали все имеющее отношение к Эйзенрейху с ней. Было очень трудно, смею вас уверить.
Ксандр,
— Жаль, что смерть Фионы оказалась для вас таким неудобством.
Ландсдорф долго молчал.
— Я понимаю…
— Нет, вам не понять. — Голос Ксандра звучал бесстрастно. — Прошу вас впредь не упоминать ее имени.
Оба не проронили ни слова. Ксандр первым прервал молчание:
— Так когда вы намеревались загнать меня в угол?
Ландсдорф обмакнул палец в голландский соус и попробовал.
— Мисс Трент, без сомнения, рассказала вам об Артуре Притчарде?
— Да.
— К сожалению, я неверно оценил его любознательность, или, по-видимому, мне следовало бы сказать — его честолюбие. Он не довольствовался ролью, которую я ему уготовил. Отсюда — мисс Трент. Он рассчитывал, что она отыщет ему манускрипт, разъяснит его будущее место. Если она этого не сумеет, то он выдаст ее нам, без сомнения полагая, что она, принимая во внимание ее прошлое, постарается уничтожить меня, тем самым открыв ему дорогу в блюстители. Не постучись она в вашу дверь, мы с вами засели бы за манускрипт после вашего возвращения из Милана. У фортуны, однако, были иные планы. В этом отношении синьор Макиавелли, весьма возможно, был прав.
— Неделю назад? Это тогда вы собирались рассказать мне?
— О, возможно, я вам вообще бы ничего не рассказал… но тут Пескаторе принялся публиковать свои статьи, и наш с вами разговор сделался настоятельной необходимостью. Я знал, что вы собирались поговорить с ним во Флоренции. Он мне сам об этом сказал. Момент казался подходящим.
— Зачем убивать Карло?
— Опять вы о Пескаторе. — Ландсдорф, казалось, искренне удивился вопросу. — Он был для вас таким другом, что вы чувствуете потребность выяснять подробности?
— Просто человеческая жизнь, — ответил Ксандр, — только и всего.
— О, понимаю, — кивнул Ландсдорф. — А жизнь, вами отнятая, это оправданно? Того человека в поезде из Франкфурта?
— Если вы не видите разницы… я защищался.
— А я защищал кое-что несоизмеримо большее, нежели одна жизнь. Как легко вы вошли в роль моралиста. Думаю, она вам не подобает.
— Вероятно, потому, что она не вяжется с тем, что заведено в вашей обычной компании.
Улыбка исчезла. Ландсдорф снова взялся за спаржу.
— И с Гансом то же самое, и с Кларой?
— К тому времени речь уже шла о безопасности… впрочем — да. Мне нужно было знать, что вы нашли. Миссис Губер была… наиболее очевидным шансом. Я знал, что вы ей все перешлете. Смерть же ее была… оплошностью. Возможно, вы несколько утешитесь, узнав, что ответственная за убийство женщина никогда больше не сделает ничего подобного.
— Меня это не утешает.
— Жаль.
Ксандр, помолчав, заговорил:
— Итак, опять все хорошо, и мне остается только оценитьманускрипт. Великая честь для моего «гения», если вы считали, что обязаны держать меня за ручку, пока я буду его читать.
— Вовсе нет. Я знаю вас пятнадцать
— Вы всегдазнали, что мне нужно. Вот в чем беда.
Ландсдорф извлек из кармана перетянутый резинками томик Макиавелли и положил его на стол.
— Я, как и вы, всегда испытывал довольно нежные чувства по отношению к нашему итальянскому другу. Вчерашние записи только подтвердили, что мне и без того было известно. Даже сейчас любознательность все больше и больше распаляет вас…
— Свое мнение по поводу вашего «предвидения» я уже составил, что бы, по-вашему, эти записи вам ни наговорили, и никакие интеллектуальные баталии этого мнения не изменят.
— Ксандр, — Ландсдорф вновь перешел на более задушевный тон, — когда хаос сделает свое дело, вы поймете, почему манускрипт — наша единственная надежда на будущее.
— Наряду с обетованием манипуляции, жестокости, ненависти?
— Смягчите теорию, Ксандр. Вы один сумеете сделать это. Нам обоим известно, что люди никогда не избавятся от агрессивности и от своей предрасположенности к ненависти. Если, с другой стороны, нам удастся найти способ придать этим склонностям положительнуюнаправленность, то мы должны взять на себя ответственность сделать это. Вы вот сказали про возможность выбора — согласен с вами. Я говорю вам: хаос неизбежен. Возникает вопрос: если выступим не мы, тогда кто? Военные? Это, как вам известно, наиболее вероятный исход. Ввергните людей в хаос, и пройдет совсем немного времени, как они со всех ног кинутся искать защиты у своих генералов. Вас это больше устраивает? — Старец помолчал. — Вспомните Цинцинната. В нем не было ни любви к власти, ни желания править, но Рим воззвал к его услугам, и он подчинился. Печально, что он так скоро покинул свой пост и генералы вернулись. Ксандр, в вашей власти будет заложить основу и смысл процесса, которым мы укротим худшее, что есть в нас. Не сомневаюсь, вы способны увидеть благородство в такой цели.
— Теми же глазами, какими видят его Вотапек и Седжвик с Тигом? — Ксандр заметил, как тепло уходит из взгляда Ландсдорфа. — Как же глупо с моей стороны было полагать, будто их манит желание власти, а не их «благородство»! — Внезапно какая-то мысль поразила его. — Вот ведь почему они оказались здесь, правда? Вот зачем эти нежданные визиты. Пришло время разобраться, кто у кормила.
— Я говорил, это не должно вас заботить.
— Они так же жаждут, чтобы я принял бразды правления, как и вы?
— Это к делу не относится.
Ксандр улыбнулся впервые за эти дни:
— Вы и в самом деле полагаете, что все это находится под вашим контролем, да? Я, Вотапек, Тиг… Сказано в манускрипте: должнобыть так — и, стало быть, так тому и быть. Один добродетельный человек исправляет весь мир. Один человек обращает жестокость и обман в добродетель.
— Вы мыслите нечетко.
— Никогда еще не представлял положение дел более отчетливо. — Ксандр перевел дух. — Теория… вот что это такое. — Он взял в руки томик Макиавелли.