Забавы Палача
Шрифт:
— О Господи, — сказал Фицдуэйн, — Где ты находишься?
— На крыше главной башни, — ответил Марроу. — На крыше блиндажа точнее говоря.
Джудит устроилась рядом с Хенсеном, от ее сумки с “коктейлем Молотова” пахло бензином.
— Вытащи ее отсюда, — приказала она Хенсену. — Немедленно!
Хенсен последовал ее распоряжению. Он оттащил бесчувственную Итен к каменной лавке позади них.
Джудит зажгла две порции “коктейля Молотова” и направила их мимо мешков с песком, они покатились и взорвались дальше по ходу у зубцов. Она зажгла еще две порции и бросила их следом. Облако пламени осветило двух террористов,
Фицдуэйн и Марроу выстрелили одновременно и попали в одного и того же террориста. Уже мертвым он свалился в лужу горящего бензина. Второй скалолаз скончался секундой позже, когда Джудит пробила ему голову очередью из своего “узи”. Сам же лазутчик, объятый пламенем, бросился по зубцам навстречу Джудит, сжимая в руке нож. Он явно потерял рассудок от нестерпимой боли.
Последовали два пистолетных выстрела, и горящий террорист рухнул в мешки с песком. Катя Маурер перезарядила пистолет и опять занялась Итен, а Джудит вставила новый рожок в свой “узи” и постаралась унять бьющую ее дрожь.
Хенсен вытащил из дрожащих рук зажигалку, поджег новую партию “коктейлей Молотова” и бросил их к основанию зубцов. Снизу послышались вопли и крики о помощи. Через щель были видны исчезающие в темноте фигуры. Один из террористов упал после того, как Марроу выстрелил с крыши блиндажа. Джудит пробралась вдоль зубцов и зашвырнула две порции “коктейля Молотова”, привязанные к электрическому проводу, в окно сарая внизу. Укрытие террориста мгновенно превратилось в топку. Прошло несколько секунд, и объятая пламенем фигура выскочила во двор замка, попав под перекрестный огонь Фицдуэйна и Джудит.
Внезапно, будто по негласному соглашению между воюющими сторонами, стрельба прекратилась, и наступила тишина. Фицдуэйн расслышал звуки набегающих волн, свист ветра, он слышал, как языки пламени лижут мертвые тела террористов. Он слышал, как кричат раненые у стен замка. В отблесках догорающих “коктейлей Молотова” ему были видны разбросанные по двору замка тела. Медведь и де Гювэн выскочили из своих укрытий и принялись перезаряжать пушки.
Послышался еще какой-то звук. Чей-то голос настойчиво повторял одну и ту же фразу. Наверное, у него галлюцинации, здесь никого нет. Фицдуэйн сел и покрутил головой. Голос не исчезал. Ему казалось, что его вытащили из его телесной оболочки и он летает в темноте. Он посмотрел вниз и увидел под собой замок. Внутри и за стенами замка горели костры.
Он заставил себя очнуться и только тут почувствовал, что Медведь трясет его за плечо и одновременно что-то говорит в переговорник. Над собой он расслышал приглушенный звук вертолетных двигателей.
— Я не верю своим глазам, — сказал пилот. — Конец двадцатого века, а мы наблюдаем за осадой средневековой крепости.
— Не совсем средневековой, — поправил Килмара. Из темноты вылетели два трассирующих снаряда и устремились к замку.
— Калибр 12.7, — сказал пилот. Он встречался с такими во Вьетнаме. — Вызывают у меня чувство ностальгии. Слава Богу, что мы вне их досягаемости на этой высоте, а то нам могло бы не поздоровиться. Интересно, что у них еще есть.
— Скоро узнаем, — ответил Килмара. — Вызови штаб рейнджеров.
Самолеты с рейнджерами на борту остались над большим островом, а “Оптика”
Он уже понял, что недооценил своего противника. Увидев “Сабину”, он уяснил, каким образом Палач переправил на остров свои основные силы, и это убедило его в том, что вся операция в Дублине была отвлекающим маневром.
Рейнджеры чуть было не сели в лужу. Даже, если немедленно поднять его соединения по тревоге, они не прибудут раньше, чем через два часа, и он по-прежнему сомневался, разрешат ли ему отдать такой приказ.
Запертые в кладовой главного тоннеля студенты скорее чувствовали, чем слышали, звуки боя наверху и вокруг них. Но грохот пушек над их головами внушал тревогу. Это означало, что они все еще в опасности, и защитники крепости могут проиграть битву. Угроза опять оказаться в руках террористов заставила их серьезнее заняться отбором добровольцев.
Они сначала с недовольством встретили отказ Фицдуэйна вооружить их и отправить на линию огня, но вскоре осознали точность этого решения. Им ничего не оставалось, как согласиться, что первоначальная угроза исходила именно от членов их студенческого братства и не было никакой гарантии, что среди них нет еще “жертвенников”. Ситуация переменилась, когда слово взял Сиг Бенктквист, швед, математик и дальний родственник Нобеля. До этого момента он не произнес ни слова, но блокнот, с которым он не расставался ни на минуту, даже во время спортивных состязаний, был испещрен его пометками, написанными мелким почерком.
— У нас нет надежного способа, с помощью которого мы смогли бы отсеять “жертвенников”, — сказал он, — но я думаю, что можно установить определенные критерии, которые помогут нам решить эту задачу.
— Ты что, разработал математическую формулу? — послышался чей-то голос.
— Конечно, — ответил другой голос. — Мы напишем имена счастливчиков на клочках бумаги, бросим их в шляпу и потом посмотрим, кому выпадет шанс подставить себя под пули.
Присутствующие постарались выдавить из себя улыбки. Чувствовалось, что единодушия во мнениях не было. Часть студентов была в ужасе от одной мысли, что придется принимать участие в бою. Другие же не хотели оставаться наблюдателями в этой схватке между жизнью и смертью и рвались в бой. То, что им пришлось наблюдать несколькими часами раньше — бойню в колледже, — не оставило у них никаких иллюзий по поводу возможных последствий схватки.
— Продолжай, Сиг, — раздался глубокий баритон Осман Ба.
Осман Ба приехал из северной части Судана и был лучшим другом шведа. Из-за контраста цвета кожи их прозвали “День и ночь”. Остальные закивали в знак согласия. В комнате находилось около пятидесяти студентов разных национальностей, и поскольку стульев на всех не хватило, часть из них сидела на ящиках или просто на полу. Около двери были сложены пустые тарелки и стаканы. Несколько студентов уснули, измотанные долгим, напряженным днем. Остальные были вымотаны не менее, но возбуждение и чрезвычайность происходящего держали их в напряжении. Глаза их, воспаленные от бессонницы, выражали предвкушение опасности.