За синей птицей
Шрифт:
Марина выбежала из своей комнаты в рабочем халате, забрызганном известью: они с Машей белили стены к празднику. Маша швырнула на пол кисть, и белые брызги веером разметались по половицам.
Нина, Клава и Лида помогали Гале Светловой исправлять брак, которого было много на новом пошиве — маскхалатах. У всех было хорошее настроение, потому что Нина получила письмо от бабушки из Минусинска. Бабушка звала к себе всех трех подружек.
Клава Смирнова подпарывала неправильно стаченную рукавицу маскхалата и нежным, тоненьким голоском пела:
БирюзовоеГаля Светлова поморщилась и сказала, что слова песни бессмысленны, но мотив хороший и можно придумать на него другие слова. Клава вскочила, обняла Галю, закружила ее по цеху, напевая ту же песенку. Потом набросила на себя маскхалат и стала приплясывать.
Бирюзовое ты мое колечко…
Лида подбежала и вырвала у нее халат.
— Ты, психовая! — сердито крикнула она. — Не стыдно?! Совесть у тебя заморожена, что ли? Отдай!
Клава остановилась.
— Тебе что — жалко?
— Жалко. Не понимаешь, что ли? — Она свернула халат и положила его рядом с другими. — В этом халате человек, может, на смерть пойдет, а ты…
Озорные огоньки разом потухли в черных глазах Клавы. Она покраснела и быстро села на свое место.
— Не к добру ты сегодня развеселилась, — сказала Нина. — Вот посмотришь — к вечеру будешь реветь.
— А ты не каркай, — ответила Клава и стала вспарывать иголкой кривой шов.
— А на Первое мая будут давать сахарный песок… — мечтательно проговорила Лида. — По четыреста граммов.
— Когда кончится война, куплю целый мешок картошки и буду жарить, — проговорила Нина.
Галя рассмеялась:
— Сразу — целый мешок?
— У Нининой бабушки есть большое подполье. Туда, наверное, можно сорок мешков картошки насыпать. Мы и покупать ее не будем, а сами насадим и соберем в десять раз больше. Ты не знаешь, Галя, с одного ведра картошки сколько можно собрать?
— Тебе тогда, Векша, ведра картошки хватит на две недели. Это так сейчас кажется, что можно много всего съесть, а когда насытишься, то всего очень мало нужно, — вмешалась Клава.
Лида положила работу на колени и задумалась. Потом вздохнула:
— Даже не верится, что всего будет много… Нинка, а когда мы приедем к твоей бабушке, то заведем кроликов? Они такие ми-и-ленькие… Мордочки бархатные, ушки торчат…
— За ними убирать надо, — сказала Нина. — Но можно и кроликов. Бабушка позволит.
— А я, девочки, когда кончится война, сошью себе красивое-красивое платье. И куплю модельные туфли. — Клава снова оживилась. — Я никогда еще не носила красивых платьев.
— Дура ты, — беззлобно сказала Лида. — Тебе еще учиться надо, а ты о платьях. Капитан говорил, что поможет нам устроиться в ФЗО.
— А как же к бабушке? — обиделась Нина. — Сама сказала, что поедем вместе, а теперь — в ФЗО.
— А
— Я не знаю, — ответила Галя. — Там, кажется, кругом степи.
— «Бирюзовое ты мое колечко…» — вполголоса затянула Клава, но спохватилась: — Вот привязалось! Никак не могу отвязаться.
— А ты начни что-нибудь другое петь и сразу забудешь про это дурацкое колечко, — посоветовала Нина. — Я вот тоже недавно…
В это время прозвучал сигнал «большой сбор».
В клубе стало тихо. Белоненко подошел к краю сцены и оглядел зал. Колонисты сидели тесно, некоторые стояли в проходе между рядами, некоторые устроились на полу у самой сцены. Он видел лица своих воспитанников и, казалось, слышал их дыхание. Вон сидит Петя Грибов. Его глаза широко открыты, и в них — испуг. У стены направо капитан видит невысокую, коренастую фигуру Миши Черных. Густые брови юноши нахмурены, глаза пристально смотрят на капитана. Рядом с ним — Анатолий Рогов. Красивое лицо его с тонкими чертами бледно и напряженно. Анатолий нервничает. Это заметно по тому, как он покусывает губы и теребит пуговицу телогрейки.
А у дальней стены, почти у двери, стоит высокий, худощавый парень. Белоненко задержал на нем взгляд. Виктор Волков смотрит угрюмо, но глаз своих от капитана не отвел.
«Кто из них?» — в сотый раз спрашивает себя Белоненко.
Девочки сидят на скамейках слева от сцены. Это их постоянные места. Капитан переводит взгляд с одного лица на другое. «Кто из них?».
Никто не отводит взгляда, никто не опускает головы… «Нет, — решает капитан, — не может быть… Это какое-то недоразумение, какая-то ошибка. Часы не украдены. Может быть, она потеряла их, как говорит Горин?» Он думал о том, может ли он подвергнуть ребят испытанию? И не перечеркивает ли оно все то, что далось с таким трудом?
Сзади кто-то сдержанно кашлянул. Это Галя Левицкая. Она напоминает капитану, что время идет, что нельзя так долго молчать.
Белоненко поправил складки гимнастерки и негромко начал:
— Сегодня я отдал распоряжение играть «большой сбор». Этот сигнал прозвучал у нас впервые, и, конечно, все вы очень взволнованы и ждете от меня объяснений. Мне трудно говорить, почему я собрал вас по «большому сбору». Поэтому скажу сразу: у нас в колонии произошло событие, которое затрагивает честь всех нас — и воспитателей и воспитанников.
Белоненко сделал несколько шагов по сцене. Сто десять пар глаз провожали каждый его шаг.
— Сегодня, — ровным голосом продолжал Белоненко, — сегодня у заведующей производством Риммы Аркадьевны из ее комнаты похищены золотые дамские часы.
Слова его падали в напряженную тишину зала, как тяжелые капли расплавленного металла. И когда было произнесено последнее слово, зал взорвался гулом голосов, выкриками, шумом сдвинутых с места скамеек. Большинство повскакало с мест. Кто-то размахивал руками и кричал: «Тише, тише!» Кто-то крикнул: «Удавить гадов!».