За синей птицей

Нолле Ирина Алексеевна

— А что у вас могло там остаться? Ни у кого сейчас ничего не осталось, все пропало.

— У кого — не осталось, а у кого, может, и прибавилось… Ну, иди отдыхай. Я тоже к себе пойду.

Марине хотелось окликнуть поднимающуюся на крыльцо Соню, но она раздумала: девчонка намоталась за день, пусть ложится спать.

Синельникова прошла мимо, так и не заметив Марину.

Прошло еще минут пять — десять. Маши не было. Марина поднялась и пошла в барак.

Тихо… Все спят. У стола сидит тетя Васена. Вяжет бесконечный «подзор». Где и когда ей понадобится это украшение?

Марина сняла ботинки и осторожно пробралась

к своему месту. Проходя мимо койки Сони, она увидела, что девушка лежит на спине, закинув руки за голову. Глаза ее были открыты и неподвижно смотрели в потолок.

— Не спишь? — Марина нагнулась к ней.

Соня медленно перевела на нее глаза:

— Ты, бригадир? — Она повернулась и приподнялась на локте. — Не спится… Скажи, Мариша, какая это шуба — котиковая? Пестренькая, наверное, блестящая… Есть такие кошечки — пушистые…

«Вот оно что… Запали ей в душу россказни Гусевой…».

— Нет, Соня. Котиковые шубки черные. Мех короткий, блестящий. Очень дорогой мех.

— А еще какие шубы есть?

— Разные есть… Я, наверное, не все знаю.

Что-то тревожное было в глазах Сони, в напряженном ее лице, в самом голосе.

— А разве бывают такие брошки — одни бриллианты в них? Или, например, зачем человеку целая шкатулка колец, и сережек, и часиков золотых? Зачем они ему, если он их не носит?

— Да что ты, Соня! Что за странные мысли? Кольца, брошки… Выкинь ты все это из головы. — «Зачем это Гусевой понадобилось разжигать Соньку? Зачем раздразнивает она ее?».

— А об чем мне думать? — Соня вздохнула. — Об чем ни начнешь — все плохо получается. А тут — представляешь? — вся брошка, как есть, в бриллиантах… Повернешь — и светится… Это правда, Марина, что они светятся разными огнями? И еще рубашки ночные с лентами и все в кружевах.

— Перестань! — сердитым шепотом сказала Марина. — Наслушалась разной чепухи. Врет она тебе все, эта Гусева!

— А ты откуда знаешь, что Гусева?

— Я на крыльце сидела, все слышала.

— А может, и не врет? Может быть, та шкатулочка ее дожидается, пока она срок не закончит?

— Ну, а тебе что, если и дожидается? Узнала бы я, где эта шкатулка ее дожидается, — не увидела бы ее Гусева. Разве только во сне.

— Донесла бы? — испуганно выдохнула Соня.

— Донесла бы. Скотина она и спекулянтка! Не слушай ты ее, Соня. Ну, подумай, зачем тебе все эти ее рассказы? Ты молодая девушка, срок у тебя небольшой, выйдешь на волю…

— На волю выйду, а такой брошки, чтобы всеми цветами переливалась, мне до самой смерти не носить… Ну ладно… Иди, Мариша… Спокойного тебе сна.

Марина разделась и легла. Два раза она осторожно приподнималась и смотрела в ту сторону, где стояла койка Сони Синельниковой. Девушка лежала на спине с закинутыми за голову руками, и глаза ее были открыты.

Глава седьмая

Кто такой «птенчик»!

Эту записку Марина обнаружила, когда стала разбирать перед сном свою постель. В бараке было полутемно. Лампочка над столом мигала и горела вполнакала — на электростанции второй день что-то не ладилось.

Тетя Васена подняла на Марину сонные глаза, зевнула и сказала хриплым голосом:

— Машка велела разбудить, когда придешь. Где была?

— Начальница КВЧ вызывала.

— Приехала?

— Приехала.

— Ну, что она

говорит — как там колонию, скоро закончат?

— Она мне про колонию ничего не говорила.

Марина поднесла ближе к свету записку и развернула ее.

«Уважаемая Марина и милая детка! Стех пор как вы паявились здесь я патерял всякий покой я влюбился ввас и хачу быть с вами блиским другом. Даю срока падумать адин день ажидаю всуботу т. е. завтра после атбою всу шилки где были ложки. Предупреждаю если загардитесь и непридете всушилку на свиданья то дело ваше будет хана. Пожалейте сваю красоту а может и молодую жизнь и абдумайте дело. Извесный всем а вам пака неизвесный Леха Птенчик».

Марина повернула записку. «Какая чепуха! Еще какой-то Птенчик появился — мало Мишки-парикмахера!».

— Тетя Васена, кто приходил в барак из посторонних?

— Какие тебе здесь посторонние? Все свои. Комендант приходил, дежурная надзорка приходила… Ходют и ходют, спать не дают. Замечание сделали: почему девчонки после отбою шушукаются.

— Кто шушукается?

— Да вот, принцесса наша, Галька… Да еще Сонька, да эта твоя пресвятая троица.

— Ну и пусть шушукаются. Никому они не мешают. А кто еще был?

— Еще-то кто? — Васена закрыла маленькие глазки и засопела.

— Ты что, заснула? Кто еще приходил — из других бараков?..

— Вот обожди, припоминаю… Это ты спрашиваешь, кто сегодня был?

— Ну, ясно — не вчера.

— Лизавета была.

— Какая Лизавета?

— Будто не знаешь — крестница твоя. Ну, которую ты в третьем бараке по морде окрестила. Теперь ее так все и дразнят: «бригадирова крестница».

— Что ей тут было нужно?

— Про бога поговорить было нужно. — Васена вдруг оживилась. — Интересно про бога рассказывала. Как у них молются. Дырку в стене провертят и перед тою дыркой молются. Чудно! Ни попов, ни церквей — одни дырки в стенах. В дырки те бог с ними разговаривает и разные приказы дает. Лизавете Максютиной он велел телятник запалить. — Васена хихикнула. — Вот те и бог — чистый уголовник! А сперва он ей велел амбар с зерном спалить, так Максютиха ему: «За такое дело десять лет припаяют». Ну, тогда он согласился на телятник… Дык не получилось у них ничего — колхозники набежали, чуть Максютиху на месте не прихлопнули. Спасибо, милиционер прибег, отстоял. До суда, говорит, никакого права не имеете самочинствовать. А судили-то этих дырочников человек пять. Не за дырки, ясное дело, — кому они мешают? — а за уголовщину.

«Если Максютиха, — значит, здесь без Гусевой не обошлось».

— Тетя Васена, а она у стола сидела или по бараку ходила?

— И ходила и сидела. Спрашивала, где кто спит. Где бригадер — тоже интересовалась. Только я ей от ворот поворот дала. Ты, говорю, хоть и божественный человек, но если в гости пришла, то сиди и разговаривай у стола, как полагается. А по бараку шнырять нечего. Про бога своего девчонкам рассказывать и не думай. Они все неверующие, и если при тебе бога помянут, то таким словом, что из тебя начисто весь дух выйдет. Она опять свое: где бригадерка, почему у нее койка не разобрана. Я ей говорю тогда: «Како твое собачье дело, мотайся отседова, дырочница, пока дежурного не позвала… Еще сопрешь что-нибудь, а я отвечай». Спровадила… А это у тебя что? — кивком головы Васена указала на записку. — С дому, что ли?