За гранью игры
Шрифт:
Вообще-то я в жизни многое видел и слышал, но такого никогда.
Аллана перестала смеяться. Нервное это у нее, что ли?
А я вдруг понял, что мне снова хочется услышать этот странный смех. Черт, что это со мной? Тут нужно думать, как из плена бежать, а не за инопланетянками приударять!
– Аллана. Возле тебя нет острого осколка стекла или лезвия какого-нибудь?
– Зачем?
– Веревки перерезать, руки затекли, – спокойно объяснил я.
– А, ты имеешь в виду электрошоковые нити-стабилизаторы?
– Ага, – сказал я и покосился на толстый канат,
– Их целостность нельзя нарушить. Иначе освободившийся разряд просто разложит твой мозг на атомы.
Я вздрогнул. Ну да, а чего еще ждать от фашистов? Скоро появятся великие инквизиторы и начнут иглы под ногти пихать: «Открой тайну, несчастный! Где скрывается главный демон коммунизма Ленин?» А я им ничего, естественно, про Шушенское и Финский разлив не скажу. Меня еще в детском садике учили, что врагу нельзя открывать самую страшную тайну: самогону нужно хотя бы день побродить, да ночью не взорваться...
Да, странно я как-то устроен, мысли в голове снуют, но все как одна – дурацкие...
– Слушай, Иван, а ты тоже умеешь чувствовать?
Спросила!
– Умею, – буркнул я. – Не то чтобы сильно...
– И на что похожа любовь?
Я едва не брякнул, что «любовь – это канат, по которому черти лезут в ад», да вовремя прикусил язык. Школьные, да и более грубые армейские шуточки здесь явно не годились. И почему это не Гагарин первым столкнулся с инопланетянами? Вон как мужик улыбался, ему, пожалуй, ничего бы и объяснять не пришлось. А я что?
И стало мне грустно. Вдруг вспомнилась серьезная девочка Инна, с которой мы сидели за одной партой до шестого класса. Я сначала ее за косы дергал. Потом портфель ей носил. Мы даже пару раз подрались. Из-за ежа. Я Марье Ивановне, подслеповатой «англичанке», подарочек на стуле оставил. Обошлось без жертв. Инна выскочила из-за стула и спасла ежика. Мы потом две недели не разговаривали. Ну, дак, это во втором классе было. Дураком я был, не понимал, что взрослый человек ежа просто раздавит. А потом мы помирились. Меня в школе любили дразнить Чебурашкой. Я обижался, а Инна всем говорила, что размер ушей на умственные способности не влияет. И вскоре все меня стали уважать, не за лопоухость, конечно. Я же ходил и гордился своей Инной. М-да, жизнь течет какими-то странными кругами. Вечно меня девки из передряг всяких вытаскивают, аж неудобно. Все, с Алланой – это в последний раз! Это я – мужик, герой на коне и рыцарь, спасающий вселенную! Наверное... Хотя, чего это я? Без Алланы давно бы уже червей кормил...
– Ты чего молчишь?
– Думаю, – честно признался я. – Чувства очень сложно объяснить. В том-то вся и суть. Чувства нужны для того, чтобы их переживать, а не описывать.
– Пере-живать? – переспросила Аллана. – То есть чувства умирают, а ты живешь дальше?
Черт бы побрал эту инопланетную идеологию чистого разума! Эта журналистка не даром ест свой хлеб! Загнала-таки в тупик.
– Ну вот, к примеру, прихожу я к тебе с букетом роз. Что ты подумаешь? – Я принялся выкручиваться из глупого положения.
– Ну, полью эти цветы,
Так. Я начал психовать. Вот сижу тут связанный канатом, который на самом деле хитрая электроника и распинаюсь перед инопланетянкой. Куда ФСБ смотрит? Почему именно я должен вести разъяснительно-воспитательную работу? За что мне это все? Я же не педагог!
– Да что я, идиот, чтобы пальмы в кадке тебе таскать? Я принесу живые срезанные цветы. Нечетное количество, потому что четное дарят только покойникам и, кажется, мужчинам.
– Срезанные? – Аллана посмотрела на меня как в первый раз, во время моей неудачной высадки прямиком из этажа страха игры «Summer House». – То есть мертвые?
Честно говоря, такой подход к проблеме меня немного обескуражил. Я, значит, приношу девушке цветы, проявляю внимание, трачу деньги, а выясняется, что просто дарю трупы. Бр-р-р! Нет, с этими инопланетянами и свихнуться недолго.
– Да, трупы! – Ох, я и разозлился. – И все мы такие: некроманты хреновы. Любой христианин – вампир от природы: он не только каждую неделю кровь Творца пьет, но телом бога закусывает. И водка – это настойка из мертвых микробов, и цветы мы дарим только срезанные.
Ой, что это я несу? Что подумают о нас порядочные инопланетянки?
Но Аллана ничего не сказала, а лишь качнула головой: мол, поняла, ты чувствуешь раздражение. Надо же какая проницательная!
Я прикусил губы до крови и только тогда немного успокоился:
– Извини, я слегка погорячился.
– Вот поэтому, – сказала Аллана, – граждане Империи и не идут на контакт с людьми. Вы непостоянны. В вас нет стабильности. Чувство – это движение, изменение мыслей и поступков. В землянах нельзя быть уверенными даже процентов на тридцать.
– Наверное, ты права. – Я обиделся и отвернулся.
В этот момент двери открылись и снова вошли синеликие стражи:
– Велено доставить вас в Зал Ожидания Приговора.
– Достоевские, блин, – проворчал я. – Вам бы только доставлять и доставать. Только я вам не Раскольников, бабушку вашу фашистскую убью, но не заплачу!
Ничего они не поняли, эти охранники синие.
Плохо, когда враги такие тупые. Мне даже показалось, что я просто мечу бисер перед свиньями. От этого осознания собственного величия стало чуточку легче, даже немного веселее.
Папка «Personal»
Зал Ожидания Приговора мне понравился еще меньше, чем все остальные помещения, в которые судьба забрасывала меня в последнее время. Это был даже не зал, а путаный пещерный лабиринт, возможно, природный, естественный в горном массиве – уж очень высокой была влажность. Стражники нас освободили от пут суперэлектронных веревок, втолкнули внутрь и удалились.
Я не услышал, как закрылись двери, но когда обернулся, уперся взглядом в стену. Мать честная: у них тут техника на грани нашей фантастики. Вот она, магия гномов в действии. Где дверь? Да был ли здесь проход?