Z — значит Зельда

Фаулер Тереза Энн

Он попытается бросить пить и продержится два дня, а потом заявит, что мир слишком ярок и откровенен для того, чтобы нормально работать, и ему нужно что-то, что смягчит краски и позволит найти опору. Дурная привычка вернется, он произведет на свет серию рассказов для журналов и множество писем дружку Эрнесту, но не роман. Зимой попытается произнести речь в Принстоне, но выйдет на трибуну пьяным и онемевшим, в слезах унижения вернется домой, где гостит его свояченица Тутси, и поссорится с женой, потому что взломает замок на шкафчике с алкоголем и разобьет ей нос

в процессе.

Мое платье на том пикнике такое же коричневое, как наша река. И как бы успешно я ни подражала ей внешне, мне не удалось вобрать в себя ее мудрость. И не удастся еще несколько лет. Сейчас я женщина, которая, пытаясь найти укрытие от жизни своего мужа, начала заниматься балетом три раза в неделю. Дома в ней нет нужды — муж распоряжается горничными, кухаркой и гувернанткой, которую ненавидит и она, и ее дочь. И вот женщина изучает книги по искусству и пишет картины между уроками танцев, потом, когда глаза устают от живописи, работает над очерками и рассказами, а если между этими занятиями и сном остаются свободные часы, проводит их в алкогольном дурмане, погружаясь в него все глубже и глубже, на грани потери сознания.

Гости приходят и уходят, снова и снова. Муж тоже. Она танцует, рисует и пишет, и ее усилия рождают множество замечательных произведений: изящно расписанная мебель и абажуры, которые приводят в восторг ее дочь, публикации, интервью, возможности, признание. Все то, за что она будет держаться потом, когда ее утянет в дурную зыбь.

Одна из горничных машет с крыльца кухонным полотенцем, привлекая наше внимание.

— По радио передали, — кричит она, — что мистер Линдберг только что приземлился в Париже!

Мы глупо скользим взглядами вдоль верхушек деревьев, к небу, как будто сможем разглядеть самолет, увидеть, как он опускается все ниже и ниже и наконец исчезнет из виду.

«Вот и наступил конец потрясающего путешествия, — думаю я. — Все кончено, смотреть больше не на что».

Глава 40

Кармел Майерс была очаровательной, соблазнительной брюнеткой, настоящей красоткой с томными глазами и губами, от природы всегда чуть приоткрытыми. Мы столкнулись с ней в лобби нашего отеля в Генуе в конце марта 1928.

— Обязательно поужинайте завтра со мной и Фредом, — предложила она.

Кто бы смог ей отказать?

Фред Нибло, режиссер «Бен-Гура», в котором играла Кармел, был в два раза старше ее, женат, и ничто из этого не имело значения. То, что они были вдвоем в Генуе, не меньшее совпадение, чем то, что мы встретили их там по пути в Париж.

— Как прекрасно снова вас видеть! — воскликнул Фред, когда мы уселись за их столик в ресторане отеля. Он ткнул пальцем в меню. — Пробовали когда-нибудь этот бренди? Поверьте, незабываемое переживание. Четыре стакана, — произнес он по-английски официанту и поднял четыре пальца, показывая на нас всех. — Четыре стакана, две бутылки. — Он постучал по названию бренди в меню, потом поднял два пальца в победном жесте. — Йу-ху! Для начала.

— Поднимем бокалы за ваше возвращение

в Европу, как это волнующе — провести лето в Париже, — улыбнулась Кармел. — Как прошло плавание? Вы любите путешествовать по морю? Это так интимно, так романтично, не находите?

Мы со Скоттом переглянулись, разделив невысказанное «Ни черта подобного». Погода была кошмарная — качка и холодный дождь, и первые два дня мы провели в спорах по поводу моего намерения продолжать уроки танцев, когда приедем в Париж. Устав от ругани, следующие семь дней мы полностью игнорировали друг друга и достигли зыбкого перемирия только в последний день благодаря общему облегчению оттого, что наконец-то видим землю.

Немногочисленный оркестр играл танцевальные мелодии моего детства. Подали какую-то рыбу с какими-то овощами — ничего особенного, и я ела немного. А вот брэнди был выдающимся. Я смаковала его маленькими глотками, наслаждаясь недолгим уходом от реальности, который мог подарить отменный напиток. Фред и Скотт прикончили целую бутылку еще до того, как подали десерт.

Скотт взял на сладкое пирожное, которое выглядело более сытным, чем мог выдержать мой живот, поэтому когда он сказал: «Оно потрясающее, попробуй», я отказалась.

— Ешь сам, я сыта.

— Но тогда ты не узнаешь, какое оно восхитительное! — Он казался разочарованным.

— Я попробую, — вмешалась Кармел и раскрыла свои чувственные губы чуть шире, чем обычно.

Скотт парализованно уставился на ее рот, будто попал под гипноз. Казалось, эта алая буква «О» таит в себе ответы на все проблемы мира или хотя бы на его, Скотта, молитвы. Я пнула его в лодыжку, чтобы разрушить чары, и это сработало: он моргнул и сам съел кусочек с вилки, будто и не предлагал его никому. Я прямо посмотрела на Кармел, она улыбнулась с напускной невинностью.

Есть женщины, которые всецело отдают себя публике, Кармел — одна из них. Каждый ее жест, каждый слог, слетающий с ее губ, звон смеха, то, как платье облегает грудь, — все это осознанно и намеренно направлено на то, чтобы вызывать восхищение у женщин и желание у мужчин. Я не винила ее за это. Ни капли. Я видела в ней своего рода живое произведение искусства, которое к тому же могло похвастаться умом и чувством юмора. Разве она виновата в том, что, как и я, иногда пробуждает в мужчинах самые примитивные чувства?

Скотт и Фред быстро расправились со второй бутылкой брэнди, а в стаканах у нас с Кармел все еще плескалась первая порция. Я знала, что излишек любого вида алкоголя скверно влияет на мой желудок. Кармел, возможно, понимала, что он дурно влияет на ее самоконтроль. Я уверена, что, если бы я выглядела, как она, то была бы всегда начеку.

Фред развлекал нас бесконечной чередой самоуничижительных шуток о том, почему в индустрии развлечений так часто можно встретить евреев (в том числе они с Кармел). Кармел часто закатывала глаза, в притворном неодобрении округляя свой рот идеальной буквой «О». Чем больше бренди выпивал Скотт, тем меньше он мог — и хотел — оторвать взгляд от этой манящей буквы.