Ястреб халифа

Медведевич Ксения Павловна

Старый Зухайд осматривал женщин харима в галерее, служившей границей между мужской и женской половиной дворца, – ее еще называли Золотым коридором. Под раззолоченными потолками смотрители водили присмотренных невольниц в покои господина. И там же, в гораздо более скромно убранных комнатах, их принимал старый лекарь. Ширму ставили над пупком женщины, а верхнюю часть тела на всякий случай закрывали широким шелковым одеялом с круглой дыркой посередине. В нее лекарь просовывал руку, чтобы пощупать пульс – ну или другую часть тела женщины, смотря кто на что жаловался. А ниже ширмы – меж бедер женщин – Зухайд мог полноправно распоряжаться по праву главного медика харима.

Завистницы надеялись, что Лейлу приготовят для дальних походов – в городе ходили слухи, что эмир может выступить с войском со дня на день – и пережмут ей детородные протоки. Но скорее всего, с насмешкой подумала Айша, угодившую Абд-аль-Азизу

невольницу взнуздают тем самым пояском и закроют «бутон стыдливости». В лепестки цветка женщины вставляли тонкие золотые колечки, между которыми продевали цепочку, запиравшуюся на крохотный висячий замок. Запрут фардж на ключ, как предпочитала выражаться матушка Айши, – она могла говорить без обиняков, ибо Умар ибн Имран дарил ее своим особым расположением больше шести лет, и все шесть лет аль-Ханса не могла выманить у мужа ключ от «замка счастья» ни под каким видом. Когда Умар в конце концов стал навещать жену реже, лекари освободили ее от почетной обузы – и аль-Ханса с облегчением смогла прибегнуть к услугам чернокожих массажистов в дворцовом хаммаме. В отличие от супруга, рабы-зинджи делали что и как приказывала женщина, а евнухи, которым сохранили зеббы, но удалили яички, оказывались воистину неутомимы. Единственно, жаловалась Айше мать, мужчина, которого лишили возможности иметь потомство, становится капризен и мелочен – любовников приходилось всячески ублажать драгоценными подарками и молоденькими рабынями.

Для супруги Умара ибн Имрана подобные забавы были вполне безопасны. Она оставалась в хариме полновластной хозяйкой, так что и строптивый евнух, и случайная доносчица могли рассчитывать лишь на место в лодке с камнями, плывущей к самому глубокому месту Ваданаса. Впрочем, мужчины предпочитали смотреть на забавы скучающих женщин сквозь пальцы – в особенности летом. Летом, от одуряющего зноя, приправленного обильной специями пищей с дворцовых кухонь, жены и невольницы не находили себе места в тесных дворцовых двориках. По ночам из спален рабынь все чаще можно было слышать стоны наслаждения – девушки ласкали друг друга или платили за это черным евнухам с вечно готовыми к бою зеббами. Кто-то даже умудрялся подкупать смотрителей и водить в сады любовников. Время от времени в харим врывались мрачные садовники и выволакивали за волосы провинившихся невольниц. Их тащили к калитке в дальней стене сада, связывали, сажали в мешки и на верблюдах везли к реке и ждущим там лодкам. После очередной казни ночи в хариме становились тихими и спокойными. А потом страх смывало волной жаркого безделья и удушающей скуки, и женщины снова кидались в приключения, как в речной омут.

В зеленой воде пруда лениво плавали откормленные синие и красные рыбины. Рабыни закончили шептаться в нише мирадора. Айша снова отерла пот со лба – похоже, до обеда придется сменить и платье, и рубашку.

Она снова прислушалась, пытаясь уловить хоть какие-нибудь звуки со стороны Посольского зала.

Судьба-насмешница расположила сердце мужской половины прямо за стеной харима, в котором теперь была крепко заперта девушка. Впрочем, из зала Послов сейчас должна была вернуться мать – аль-Хансу из уважения к возрасту и уму допускали на верхние галереи. Там, над знаменитыми тремя подковами арок, в сплошь покрытой сине-золотой резьбой стене, под слепящим глаза сетчатым куполом позолоченного дерева располагались три забранных золотыми решетками окошка – для женщин, которым разрешали слушать совещания сановников. Мать Айши являлась на эти собрания вместе со старшей женой покойного Умара, третьей – и единственной умной, как мрачно шутила аль-Ханса, – женой эмира Абд-аль-Азиза, и Сулеймой, его любимой наложницей.

Вот уж кого нужно опасаться дурочке-Лейле, вдруг подумалось Айше, – и горечь снова разлилась во рту желчью, от вкуса которой не помогали ни рахат-лукум, ни шекинская пахлава. «Семнадцатилетней девчонке нечего делать в диване, даже за окном галереи, – отрезал брат в ответ на ее просьбу. – Отец избаловал тебя, Айша, думай о замужестве».

Вот уж спасибо, злилась про себя девушка, кусая вышитый левкоями край платочка. Чтобы меня каждую ночь водили к мужу четыре хихикающие рабыни, а он бы елозил у меня меж бедер, постанывая и слюнявя ухо. А потом, дергая толстым задом, изливал семя, отворачивался и с храпом засыпал. Ну или ставил на колени и на локти и входил сзади, молотя зеббом и дергая обеими руками за проклятый пояс: «крепче держи поводья!» – так напутствовали мужчин Бени Умейя, провожая в спальню к невольнице. А потом, думала Айша, он бы пожаловал меня золотым замком между ног – чтобы с удовлетворением просовывать палец и нащупывать «ключи от рая» под шальварами после каждой отлучки. Вот счастье женщины Бени Умейя! Недаром ибн Хазм в своем трактате «Опровержение опровержений» писал: «Женщины аш-Шарийа

пребывают в плачевном состоянии, и мы сами довели их до этого. Мы заперли женщин в харимах и ограничили их разум и души делами рождения детей и их вскармливания. Вот почему теперь они представляют собой жалкое зрелище – ущербные разумом, не способные толком выражать свои мысли, они даже не смогут сами себя прокормить, если лишатся господина. И в этом причина запустения и нищеты наших земель, ибо число женщин вдвое превышает в них число мужчин, и эти женщины не приспособлены ни к какому полезному ремеслу». Впрочем, братец, светлейший эмир Исбильи Абд-аль-Азиз, не знал, кто такой ибн Хазм.

За спиной раздались тяжелые шаги и шелест семи слоев шелка. Со вздохом аль-Ханса опустилась на подушки – на шестом десятке ее стал мучить ревматизм. И принялась разматывать парадный хиджаб. Рабыни кинулись к ней на помощь – откалывать бриллиантовые заколки под подбородком и надо лбом, развязывать шелковые шнуры у талии и под грудью. Аль-Ханса сердито их оттолкнула и, звеня браслетами, похлопала в ладоши – убирайтесь, мол.

Девушки в испуге шарахнулись и забились за колонну, у которой только что сплетничали завистливые невольницы.

– Город окружен, – тихо сказала аль-Ханса дочери.

– Дорога на Гарнату перекрыта? – быстро спросила Айша.

– Увы, да, – мать мрачно кивнула.

Нахмурившись, аль-Ханса вынула шпильки и позволила длинным, еще тяжелым косам упасть на плечи. В последние месяцы в матушкиных волосах прибавилось седины, с горечью подумала Айша.

Кто бы мог подумать: вот так, на склоне лет, лишиться всего – супруга, дома, власти, родичей, даже самой безопасности и мира над головой. Она, Айша, еще молода – но каково ее матери?

Аль-Ханса вынесла страшную неделю бегства из Куртубы безропотно, хотя им пришлось раздать погонщикам и бедуинам почти все драгоценности. Женщины не останавливались отдохнуть в караван-сараях: Айше всюду чудились ощупывающие, злые взгляды людей из Басры. В Вад-аль-Асте они, уступая просьбам младшей сестры, остановились в доме купца, вольноотпущенника Умара. У одиннадцатилетней девочки начались месячные, а Айша знала, что у Шурейры они протекают тяжело и болезненно. Таруб, мать девочки, тоже чувствовала себя неважно. Трястись в паланкине на спине верблюда, да еще и по горным тропам, обеим женщинам было невмоготу. Айша до сих пор проклинала себя за мягкосердечие: теперь об участи сестренки, тети Таруб и трех рабынь она могла лишь догадываться. И молиться, чтобы басрийцы оценили происхождение и воспитание женщин и продали их в хороший харим. Сейчас бы их всех везли в хурджинах, со скрученными руками и с кляпами во рту – если бы не хорошее ночное зрение Айши. Она подскочила тогда на подушках, словно что-то ее толкнуло, и отодвинула циновку, закрывавшую выход в сад. Среди жасминовых кустов крались мужские тени. Шурейра не смогла бежать быстро, бедняжка, а мать и верные служанки ее не бросили. Когда верблюды быстрой иноходью уносили их от дома предателя, Айша слышала, как рыдает в своем паланкине аль-Ханса, призывая Всевышнего сжалиться над молодой наложницей и ее бедной дочкой. А в ушах у нее стояли крики сестры: «Помогите! Айша! Мама-аа! Помогите!» А потом крики оборвались – видимо, Шурейре зажали рот. Айша поклялась, что разыщет сестру и тетю Таруб во что бы то ни стало. Сестру – и купца. Купца кастрирует, причем прикажет «сбрить» все, а его толстуху-жену и всех четверых детей отправит на рабский рынок. Предатель.

Мать тяжело вздохнула за ее спиной:

– Говорят, что вчера вернулся… этот.

Аль-Ханса никогда не называла нерегиля по имени.

– Значит, скоро они начнут штурм, – мрачно отозвалась Айша.

– Да, – не менее мрачно согласилась с ней пожилая женщина.

– Что с дорогой на Малаку? – нахмурилась девушка.

– А вот ее только патрулируют, – отозвалась аль-Ханса. – Кому из Бени Умейя придет в голову бежать в земли Сегри?

– Нам нужно покинуть город не позднее завтрашней ночи, – очень тихо сказала Айша и взяла маму за руку.

Аль-Ханса ахнула:

– Доченька… да как же мы?..

– Исбилья падет, – еще тише сказала девушка. – Альмерийа пала, падет и Исбилья.

Она не отрывала взгляда от спин красных рыбищ, медленно проплывающих в толще зеленой воды. Мать пригнулась к ее плечу и еле слышно выдохнула:

– Но… На совете сказали, что город держится и что нерегиль – да будет он навечно проклят Всевышним! – вернулся раненый и опозоренный, халиф приказал его высечь… Откуда ты знаешь?..

В ее шепоте звучал страх. Страх перед будущим – но и страх перед ней, Айшой. Ее предчувствий боялись все – потому что Айша умела видеть будущее. Настоящее будущее. Будущее, которое всегда сбывалось. И чужое прошлое тоже не было для нее тайной. Зейнаб, вторая жена отца, в лицо звала ее ведьмой.