Ястреб халифа
Шрифт:
– Мой брат был членом городского совета, – разрыдалась аль-Ханса. – Какое горе, какое горе, эта тварь преследует мою семью, словно мы чем-то перед ним провинились…
– Мама, – твердо сказала Айша и взяла ее руку в свою. – Мы должны бежать отсюда. Если задержимся хотя бы на два дня, нас всех отвезут в лодках на середину Вад-аль-Кабира. Тебя, меня, всех моих теть, всех моих сестер – и всех четверых братьев, мама! – всех нас завяжут в мешки и утопят в омуте у Башни Калаорры. Как положили в лодки и утопили тех, кто остался в Куртубе.
Аль-Ханса вытерла слезы рукавом:
– Говорят, что в
– Глупости, – твердо возразила Айша. – Это слухи, распускаемые начальником тайной стражи Исхаком ибн Худайром. Они хотят, чтобы мы верили в милость халифа, и врут, что кого-то якобы помиловали.
Женщина в ее сне шла рядом с повозками, трясущими по ухабам горной дороги свой страшный груз. А потом она распустила белые крылья и полетела над темной рассветной водой – и Айша рассмотрела внизу вереницы груженых лодок. А потом увидела, как сидевшие на корме первых суденышек люди дергали за веревки – и увязанные в мешки тела опрокидывались в воду. Булькая и оставляя на воде большие, широкие, медленно расходящиеся круги.
– Их всех убили, мама, – устало сказала Айша. – Всех убили.
– Куда же нам бежать? – тихо спросила Аль-Ханса.
– На запад. К Малаке, – твердо ответила девушка. – Пока дорога свободна.
– Но…
– У нас нет другого пути.
– Но это земли…
– Я знаю, что это земли Сегри. Но нас ведь никто не заставляет жить в Красном замке, правда? А потом мы пройдем к ибн Марнадишу. Там близко граница, Абер Тароги, – и там легко будет затеряться. У Бану Марнадиш к нам нет никаких счетов – и мы начнем новую жизнь.
– Когда-то давно я переживала, что не родила Умару ни одного сына, – задумчиво проговорила аль-Ханса. – А теперь вот думаю, что хорошо, когда у тебя одни дочери, – все пристроены, все далеко. А у Зубейды вон как – было три сына, и ни одного не осталось. Одного убили, двоих казнили, а с ними и всех внуков на тот свет отправили. Об одном я жалею – тебя не успела выдать замуж. Не пришлось бы тогда моей дочке бегать из города в город, спасаясь от лютой смерти…
– Не бойся, мама, – сурово сказала Айша. – Они нас не получат.
Исбилья, лагерь войск халифа, тот же день
– …Вот.
Хасан ибн Ахмад растерянно развел руками и показал на то, что лежало под пологом. Аммар тоже туда посмотрел.
– И что?
– Вот так и спит, мой повелитель…
И командующий Правой гвардией снова развел руками в беспомощном жесте – ничего, мол, не можем с этим поделать.
– Мы везли его в паланкине, о мой халиф…
Под пологом шатра, на шерстистом хорасанском ковре, свернувшись клубочком, спал нерегиль. Его укрыли широкой джуббой, складки ткани прикрывали плечи и голову – виднелся лишь острый бледный профиль, еще более бледный на охряно-синем фоне узоров ковра.
– И сколько он так? – мрачно поинтересовался Аммар.
– Заснул сразу после штурма, о мой повелитель, – в голосе Хасана слышался страх.
Конечно, он и его воины ни в чем не были виноваты – ну не они же, в конце концов, усыпили самийа! – но кто знает, чем это все могло обернуться.
Альмерийа пала двенадцать дней назад. Пять дней они занимались городом, выполняя отданные
Так вот, когда со всеми делами было покончено, оказалось, что самийа не собирается просыпаться. В Фейсале он проспал неделю, напомнил себе Хасан ибн Ахмад – и приказал сниматься с лагеря. Но теперь прошло двенадцать дней – двенадцать! – а нерегиль так и не проявил никакого желания открыть глаза. Его дыхание оставалось ровным, но он даже не шевелился под своей джуббой.
– Устал, наверное, раскатывать город по камешку, – вдруг неожиданно для себя добавил командующий Правой гвардией.
Он не хотел признаваться в этом – в конце концов, Хасан ибн Ахмад взял на копье немало городов и много раз пировал в захваченных крепостях, заставляя прислуживать себе вдов и дочерей побежденных, – но осада и гибель Альмерийа оставили у него какой-то… неправильный?.. пожалуй, да, неправильный привкус.
Да, мятеж необходимо было подавить. Казнь бунтовщиков у рва тоже не показалась ему чем-то из ряда вон выходящим – это был не первый День Рва, который знала аш-Шарийа. Но зрелище терзаемых стервятниками непогребенных тел и груды обгоревших камней на месте гордой крепости, жемчужины замков ар-Русафа, – вот это уже было чересчур.
Но что поделаешь: нерегиль при упоминании нарушившего клятвы города начинал беситься так, что никто не посмел ослушаться его приказов. Даже зная, что командующий сразу после штурма уснул и теперь спит и ничего не видит и не слышит, они все сделали по его слову.
«Насосался ашшаритской крови, теперь глаза продрать не может, упырь эдакий». Ибн Ахмад подумал так – и сам испугался. Самийа умел читать мысли – это было истинной правдой. А вдруг он слышит Хасана и во сне?
Халиф аш-Шарийа, стоявший над своим погруженным в сон командующим, испытывал схожие чувства. Впрочем, вздохнул про себя Аммар, после такой расправы охотников присягать на верность, а потом отступать от присяги сильно убавится, это как пить дать.
– Яхья?..
Старый астроном присел над свернувшимся щуплым телом. Положил палец на бьющуюся на шее жилку и прислушался к пульсу. Покачал головой, посмотрел на Хасана и остальных каидов и тихо спросил:
– Вы ему воды давали?
Военачальники переглянулись. Им хотелось сказать, что к сумеречнику после истории с воротами подойти боялись – не то что раскрыть ему рот и залить туда воды.
– Дайте сюда кувшин, – приказал Яхья ибн Саид.
Получив медный шамахинский кувшин, он попросил военачальников покинуть шатер. Аммар сел на ковер в изголовье спящего Тарика и стал наблюдать за действиями астролога.
А тот перевернул самийа с бока на спину, подложил ему ладонь под затылок и приподнял тяжелую голову с посеревшими от пыли волосами.