Ястреб халифа

Медведевич Ксения Павловна

Еще нужно сказать, что аураннская шайка отвела душу в масджид, рубя направо и налево, однако находившихся там детей, как потом выяснилось, она пощадила. Кого-то сумеречники вытолкали из дома молитвы на площадь, кого-то пихнули к матерям и сестрам в женском зале. Женщин с детьми потом выгнали из масджид. Некоторых с радостными криками и слезами облегчения встретили на площади родственники – но таких было немного, и целая толпа осиротевших людей оказалась на пустынных улицах Куртубы. Жители города сидели по домам, задвинув все засовы и наглухо захлопнув ставни. Рассказывали, что несчастные одиночки так и затерялись в темнеющих вечерних переулках – говорили, что несчастных переловили торговцы

из Басры, и больше их в городе никто не видел.

Аммар со странным облегчением узнал, что женщины и дети из харима старого Умара ибн Имрана сумели выбраться из города. Судя по всему, им удалось избежать засад вооруженных людей из Басры, потому что через неделю осведомители ибн Худайра донесли, что все четыре жены, пятеро наложниц, шесть дочерей, восемнадцать невольниц и четверо малолетних сыновей ибн Имрана объявились в Исбилье.

Халифу, правда, хотелось поглядеть на Айшу: про дочку Умара ходило много слухов. Говорили, что ее мать, четвертая законная супруга главы Умейядов, родила, когда ей было давно за сорок. Старый Умар входил к жене лишь ради исполнения долга, но поди ж ты – аль-Ханса понесла и на склоне лет родила девочку волшебной красоты. Рассказывали также, что в Айше вновь явилась в мир кровь волшебной жены Сахля, кровь сумеречников: подрастая, девушка все хорошела и хорошела. Еще знающие люди говорили: вот уж где за фарсах видать чужую породу – Айша уродилась умной и с каждым годом становилась все смышленее и острее на язык. Ведьмина кровь, шептались те, кому не была дорога жизнь – ибо старший Умейя любил дочку без памяти и называл Жемчужинкой.

Люди лишь пожимали плечами: не зря сказано в книгах наставлений – «дочери хорошо бы не иметь, а если уж она есть, то лучше ей быть замужем либо в могиле». Но старый Умар велел обучить Айшу не только правилам шарийа и намазу, но и – неслыханное дело! – чтению и письму, наставлял ее во владении оружием, разрешал надевать мужскую одежду и брал с собой на охоту. А самое главное, не спешил выдавать замуж! Айше уже исполнилось семнадцать, а к ней пока никто не посватался! Впрочем, шептались люди, кому нужна красивая до беспамятства, но строптивая и умная жена?

Так что Аммара разбирало любопытство, но он решил, что всему свое время. Если девчонка не погибнет при штурме Исбильи, он еще сможет поговорить с ней из-за занавески и узнать, действительно ли она досконально разбирается в богословских тонкостях и в мудреных книгах философов Ханатты.

Мысли об Айше были приятными – чего нельзя было сказать о других заботах.

Так или иначе, но после всех бедствий и жестоких избиений во дворце и в домах горожан укрывались еще сотни две умейядских женщин – и множество детей. Обоего пола. Ибн Худайру донесли, что около двух десятков мальчиков из мятежного рода – в возрасте от трех до двенадцати лет – выжили. Тех, кто был постарше, на третий день после въезда халифа в город казнили на базарной площади вместе с отцами. В толпе вокруг помоста ахали и проливали слезы, но тут уж ничего нельзя было поделать: отцы ели гранат, а у детей на зубах оскомина.

Теперь настало время решить судьбу харимов – и малолетних Умейя, еще живущих вместе с матерями на женской половине.

На пятый день пребывания в Куртубе Исхак ибн Худайр докладывал Аммару:

– Мы ждем твоих указаний, о мой халиф. Некоторых детей уже продали работорговцам, но они еще в городе. За небольшую награду их передадут моим людям. Я думаю, что ста динаров за голову будет достаточно, чтобы мы получили всех Умейядов мужского пола старше трех лет от роду – думаю, нам даже продадут своих мальчишек или детей невольников, так что в конце концов их наберется больше, чем нужно. С женщинами проще – в город уже прибыли казенные свахи из соседних

городов. Прикажешь действовать, о мой повелитель?..

Халиф аш-Шарийа тяжело вздохнул и – тут уж ничего не поделаешь, судьба есть судьба, – кивнул:

– Поступайте с семьями мятежников согласно законам и обычаям.

Вазир сказал:

– Я думаю, уже через несколько дней мы сумеем собрать всех, о мой халиф. Их придется вывезти ближе к озеру – только там Ваданас разливается достаточно широко и становится глубоким…

По законам и обычаям аш-Шарийа несовершеннолетних детей мятежников полагалось топить в реке. Спутанных жертв увязывали в мешок и клали в лодку, привязывали камни к щиколоткам, нагружали суденышко камнями, выводили на глубокое место – а потом палач искусно дергал за веревку, так что все лодки с приговоренными переворачивались, и те сразу шли на дно. Такая же казнь полагалась женщинам-ослушницам из харимов.

Старый вазир замолчал и выжидающе посмотрел на своего халифа. Аммар вздохнул и сказал:

– Рассказывают, что Хаджадж однажды шел по улице и вдруг поскользнулся. Оказалось, это была дынная корка. Хаджадж вынул джамбию и изрубил ее в куски. Тогда люди спросили его: зачем он выставляет себя на посмешище и сражается с кожурой дыни? Но Хаджадж сказал: эта корка оскорбила меня – и она мой враг. Неужели я пощажу врага? И его спросили: если ты так суров с дыней, то что же делать с людьми, если они провинились перед тобой? И Хаджадж ответил: свободных не обижай, а если уж обидел – руби головы.

Ибн Худайр понимающе кивнул. И сказал:

– Твоя мудрость велика, о мой повелитель. Воистину невольниц всегда можно раздарить или продать. А свободные женщины не простят гибели своих детей и будут мстить. Твой отец, твой дед и твой прадед поступали таким же предусмотрительным образом. Единственно, прошу тебя, о мой повелитель, – наберись терпения. Собрать женщин будет труднее. С женщинами всегда труднее иметь дело! – Тут Исхак рассмеялся.

Аммар тоже усмехнулся. А потом посерьезнел и сурово сказал:

– Даю тебе еще пять дней. Когда все завершится, скажи мне – я совершу молитву, прося об упокоении их душ.

Дуад плохо помнил, что случилось тем утром в масджид – он сразу же закрыл лицо ладонями и уткнулся отцу в бок. Ему было уже семь лет, и такая трусость не красила Дуада ибн Умейя – но, когда под арками галерей зазвучали нечеловечески гулкие и пронзительные голоса, его сердце сжалось в комок и все члены тела оцепенели.

Так он и лежал – скорчившись на полу, залепив лицо руками и прижав колени к груди. Когда все стихло, мальчик открыл глаза – в них стояла темнота. В ужасе вскрикнув – неужели умер и не заметил? – Дуад заколотил руками и сбросил с лица легкую черную ткань. Оказывается, отец накрыл его своим биштом.

Отец лежал рядом – навзничь, раскинув руки. На груди, затянутой в охряную ткань-зинданчи, расплылось еще более яркое пятно. Но лицо казалось странно спокойным. Рядом лежали дядя и двоюродный брат. В глазах у Дуада все затуманилось от слез. Коленям стало мокро – утерев лицо рукавом, мальчик обнаружил, что сидит в луже крови. Справа кто-то пошевелился и отвалил тело старого повара. Показалась смуглая бритая голова, сверкнула золотая сережка в ухе – это был Афли, дядин невольник. И тут же раб охнул и упал ниц, прямо лицом в огромный окровавленный живот покойного кухаря. Дуад поднял глаза и в ужасе застыл: прямо перед ними, на крохотном пятачке между распростертыми телами, стояло высокое существо в алой одежде. В окровавленной руке существо держало длинный изогнутый меч. Черные глаза на бледном лице против воли притягивали взгляд Дуада: мальчик не мог ни пошевелиться, ни даже вскрикнуть – горло перехватила судорога.