Ястреб халифа
Шрифт:
…Топот идущих галопом коней слышался совсем ясно. Не одна лошадь – несколько, копыта дробно молотили в камни дороги. Топот поравнялся с их фургоном, и Дуад про себя взмолился: «О Всевышний! Пошли нам помощь! Пусть эти всадники спасут нас! Пожалуйста, вы, те, кто едет мимо! Пожалуйста, спасите меня! Спасите нас! Спа-сии-и-те!!» По лицу у него давно текли слезы, мешок под щекой весь промок. Конечно, никто их не спасет. Глупость какая…
Топот прекратился.
Лошадь, которую явно осаживали удилами, заржала и замолотила копытами.
Фургон остановился следом, заржали кони, повозку тряхнуло. Кругом
– Эй! Эй! Что такое? Чего встали? Эй, а вы что тут делаете?!
Лошадь топталась совсем рядом с фургоном, звенело оружие:
– А ну проезжай! Пошел прочь, я сказал, грязный деревенщина! Проезжай, я ска…
Человек снаружи не успел договорить – что-то коротко свистнуло. И человек захрипел. Дуаду уже приходилось слышать такой хрип. Так выходит воздух из рассеченного горла.
– Бросай оружие! Шайтан!..
И тут Дуад похолодел. Потому что снаружи раздался голос, который он слышал раньше. В масджид. Нечеловеческий, звенящий бронзой голос:
– Кто вы такие? Куда вы направляетесь и что в этих фургонах?
– Сейид… – кто-то потрясенно выдавил из себя.
– Я что, тихо спрашиваю?
Еще перестук копыт и звон металла. Голос, подгонявший возниц к устью, теперь звучал почтительно и испуганно:
– Мы выполняем приказ повелителя верующих, о сейид…
– Открывайте.
– Но, сейид…
Этот звук Дуад тоже знал. Такой издавал длинный гибкий клинок, когда отец встряхивал его после чистки.
– Открывай полог.
Полотнище в головах хлопнуло. Даже сквозь плотное джутовое плетение мешка Дуад почувствовал свет факела.
Мальчик успел только ахнуть про себя, когда над ним что-то несколько раз свистнуло, невесомо толкаясь в тело там, где его стягивали веревки. Мешок сдернули с головы. Ослепленный огнем факела, Дуад перевернулся на живот и, щурясь слезящимися глазами, попытался разглядеть стоявшее над ним существо.
– Это то, что я думаю?
Голос прозвучал, как шипение кобры, и Дуад упал лицом вниз.
– Сейид, это приказ хали…
Свистнуло. Когда по затылку потекло что-то горячее, Дуад всхлипнул сквозь стягивавшую ему рот повязку и потерял сознание.
Аммара весь этот вечер мутило так, что он отказался от ужина. Сердце оттягивалось куда-то в низ живота, а в образовавшейся на его законном месте муторной пустоте шевелилось что-то скользкое и склизкое. Халиф аш-Шарийа мог утешаться лишь тем, что к утру все, что так его тяготило, станет прошлым, – а о прошлом не стоит жалеть, все равно ничего не изменишь.
С балкона на втором этаже башни он смотрел на дворики разоренного харима. В течение двух последних дней там стоял такой крик и плач, что во дворце никто не мог толком ни есть, ни спать. Сейчас в темноте вечера слышался лишь плеск фонтанов и шебуршание голубей и воробьев в кипарисах и пальмах. В воде прудов отражался свет факелов и ламп – впрочем, пять окруженных галереями двориков женской половины оставались погруженными во тьму. Разве что изредка можно было заметить плывущий по воде огонек свечи. Теперь там было тихо.
…Сначала в харим наведались смотрители в сопровождении солдат. Переполох и крик поднялись такие, что казалось, рухнет купол дворцовой масджид. Рассказывали, что, когда два века тому назад дворец Куртубы
Еще пятерых жен Бени Умейя тайной страже выдали горожане – причем выдали вместе с детьми. Несчастные пытались найти убежище у купцов, которым их мужья в свое время ссужали деньги, – а те, прослышав о награде за поимку жен мятежников и их детей мужского пола, связали беглецов шнурками от их же шальвар и привели в лавки людей халифа. Когда печальную вереницу стонущих женщин и рыдающих детей гнали к дверям тюрьмы, весь город утирал слезы. Тайной страже показали еще на четверых мальчишек, прятавшихся в домах вольноотпущенников Бени Умейя, – те тщетно надеялись выдать их за своих детей. Люди, собравшиеся посмотреть на юных пленников, цокали языками и показывали пальцами, одобрительно кивая: да разве можно перепутать таких красивых знатных отроков с потомством какого-то презренного простолюдина?
А затем в харим наведались свахи в красных одеждах. Всех невольниц приказано было отвести на продажу, а наложниц взять из дворца и выдать замуж на окраины и в джунгарские степи. Женщинам не разрешили взять с собой дочерей. Тех, кто уже пришел в брачный возраст, осматривали и ощупывали свахи, а остальные были слишком малы для дальней дороги, да и вовсе не нужны новым мужьям их матерей. Стон и крик стоял ужасающий: женщины рыдали, обнимаясь и прощаясь на веки вечные, плакали дети, заходились в крике младенцы. Когда свахи и их вооруженные гулямы закончили распихивать по паланкинам несчастных девушек, а смотрители харима передали стонущих невольниц торговцам, на дворец опустились сумерки. На женской половине остались лишь кормилицы с младенцами, рабыни-прислужницы и совсем маленькие девочки, которым еще не закрыли лица.
Аммар стоял на балконе и думал, что правильно поступил, не оставив при себе ни одной женщины из этих погруженных в скорбное оцепенение пяти дворов. Он бы не смог притронуться к невольнице, зная, что ее прежнего господина он приказал три дня назад обезглавить на площади, подруг отвести на рабский рынок, а детей утопить или продать в чей-то харим.
Когда сегодня в полдень из ворот тюрьмы, грохоча, выехало пять фургонов с наглухо закрытыми пологами, люди старались отводить глаза и не смотреть, как проезжают страшные повозки. Из некоторых можно было услышать тихий плач и стоны, но редкие прохожие, которые, несмотря на полуденный зной, все же попадались на улицах, отворачивались и старались всем видом показать, что заняты своими делами.