Ястреб халифа
Шрифт:
Тарег поднял голову и сказал:
– Я хочу видеть смотрителя архивов здешнего дворца.
Опешивший Яхья решил, что ослышался:
– Что?..
– Мне нужен старший катиб, старый филин! Ты что, оглох?!
– Сначала айран, потом катиб, – быстро взял себя в руки ибн Саид. – И посмотри на себя, на кого ты похож. В таком виде людям не показываются.
– А еще я должен осмотреть замурованную дверь напротив, – не обращая внимания на разумные увещания Яхьи, сказал Тарег.
– Сначала расскажешь мне о заморских краях – подробно, а не в пяти словах, какими от меня отделались твои
Ашшариты по праву гордились своим умением торговаться. Тут даже ханаттани не могли с ними сравниться. Тарег это знал. И ответил:
– Два условия. Первое – подотри отсюда своих громил, а то я за себя не ручаюсь. Второе: если ты еще раз, хоть когда-нибудь, упомянешь Имя – как вы все любите это делать, без дела и необходимости, словно вам больше не обо что почесать свой поганый язык, – я замолчу, и ты больше ничего от меня не услышишь. И всю еду я тоже покидаю в окно к шайтановой матери. Мы же через все это уже проходили, правда? Ты же знаешь, что так или иначе я все равно все выкину в окно – и твоих громил, кстати, я выкину в окно тоже.
Самое печальное было в том, что Тарег не врал. Поэтому Яхья решил с ним согласиться.
Следующие четыре дня старый астроном не знал, плакать ему или смеяться. Ему было известно, что накормить страдающего перерасходом нерегиля – задача не из легких, но он никогда не делал этого сам. Тарег вел себя в точности как отравившаяся кошка или женщина в начале беременности: он либо сразу воротил от блюда нос, либо съедал чуть-чуть – и его тут же начинало тошнить.
Тут Яхья пожалел о своей суровости. В ином случае Тарега можно было бы отвести на кухню или в кладовую – пусть бы порыскал в свое удовольствие, принюхиваясь и примериваясь к лепешкам, молоку и мясу, и выбрал бы наконец что-нибудь не вызывающее отвращения. Но уставшего от самого себя нерегиля приходилось держать взаперти и знакомить с произведениями дворцовых поваров наобум.
В кукурузную кашу с кислым молоком он плюнул. Плов с отвращением отодвинул, даже не понюхав («он желтый!» – конечно, плов желтый! Там ведь шафран!). Прекрасное яхни из баранины с баклажанами нам тоже не подошло. И даже варенец и шарики-кубба из рыбы не удостоились одобрения его сиятельства.
Их обоюдным мучениям положил конец счастливый случай: невольник прошел по двору башни с корзиной, полной свежих ароматных лепешек, и Тарег чуть не выпал из окна, пытаясь унюхать, чем так вкусно пахнет. И умудрился съесть все содержимое корзины безо всяких последствий для желудка.
Через неделю нерегиль оклемался окончательно, даже поел немного жареного мяса – и привел себя в порядок.
Так что, когда дверь комнаты открылась, и в нее вошел Аммар, глазам халифа аш-Шарийа предстало вполне пристойное зрелище: опальный командующий сидел на подушке за низеньким столиком для письма и занимался каллиграфией.
Увидев на пороге своего повелителя, Тарик отложил в сторону калам, развернулся к дверям и поклонился, коснувшись лбом ковра.
– Поднимись, – мрачно разрешил Аммар.
Самийа выпрямился. Его лицо оставалось совершенно непроницаемым. Видимо, это-то и разозлило Аммара больше всего.
– Мне вот что интересно: ты это когда задумал? Когда тебя встречали в Фейсале? Да-да, тогда все прыгали от радости и бежали тебя встречать к воротам… Или когда приходили и клали к порогу твоего дома стихи с благодарностями и цветы?.. Знаешь, о чем я больше всего жалею? Что я бежал и прыгал вместе со всеми. Я поверил, что аш-Шарийа стала твоей страной, что наша земля тебе дорога!
– Я не нарушал Договор. Тебе не в чем меня упрекнуть, – бесцветным голосом откликнулся сумеречник.
– Ты действительно чудовище, – с горечью проговорил Аммар. – Воистину чудовище бесполезно упрекать в чем бы то ни было – оно же чудовище. Что с него взять…
Тарик молчал с тем же отрешенно-невозмутимым видом.
Это отрезвило Аммара. Халифу не пристало осыпать упреками слугу, подумал он и взял себя в руки. Упреки – для равных. С нерегилем нужно разговаривать языком приказов – и он, Аммар, сам виноват в том, что предположил нечто иное.
Халиф аш-Шарийа сел на услужливо поданную невольником подушку.
– Зачем тебе хранилище рукописей и замурованная комната? – резко спросил он сумеречника.
Тот лишь пожал плечами.
– Пока не дашь мне ответа, никуда не попадешь, – отрезал Аммар.
И добавил:
– А твоих дружков – и бабу, и ее отступника-мужа, и всю их мерзкую кодлу я поймаю и доделаю то, что не доделал Абд-аль-Вахид.
Лицо Тарика потемнело от гнева:
– Только попробуй.
– Ты забываешься, самийа, – в голосе халифа зазвучала угроза. – Тебе хорошо бы помнить, что ты полностью в моей власти. Я могу запереть тебя не в башне, а в каком-нибудь более неприятном месте. Там, где тебя научат вежливо разговаривать с господином.
– Ты можешь запереть меня где угодно, – процедил нерегиль, – но и ты не забывай: аураннцы исполняли мой приказ, и я за них в ответе. Джунайд тоже находится под моим покровительством. Угрожая их жизням, ты бесчестишь меня и данное мной слово. Ты нарушаешь Договор, Аммар!
Нерегиль выдохнул это с такой угрозой, что халиф отшатнулся. Однако отступать было не в его правилах:
– Они осквернили дом Всевышнего и должны понести наказание!
– Ничего они не оскверняли, – неожиданно устало проговорил сумеречник. – Во всяком случае, намеренно. Они не считают масджид священным местом – для них это было всего лишь здание, где укрылись враги и куда нужно было проникнуть.
– Как вы попали в город?
– Через ворота, – с явной издевкой ответил Тарик.
– Как вы прошли под печатью Али? – Аммар решил больше не попадаться на этот крючок – пусть себе язвит, раз душа просит.
– Так же, как мы прошли в масджид, – пожал плечами нерегиль. – Волей судьбы.
Аммару рассказали, что выкрикивал самийа, прежде чем разрушить печати. Ну что ж, ответ как ответ. В конце концов, жители Куртубы действительно взбунтовались против повелителя верующих – с чего их должна защищать печать Благословенного?