Ястреб халифа

Медведевич Ксения Павловна

Аммару вдруг подумалось, что хорошо, что Тарик сидит, опустив голову, и ничего этого не видит.

Кравчего халиф отпустил и теперь наливал вино сам: высокое узкое горло кувшина наклонилось, но багряная струйка ударила мимо чашки. Пробормотав напутствие шайтану, Аммар удержал предательскую дрожь в руке – и чашка знаменитой шамахинской меди стала наполняться.

Сделав большой глоток, он помотал головой и проговорил:

– Я надеялся… Я так надеялся, что у меня с ним будет все… ну… – Тут Аммар снова замотал головой.

– …по-человечески, о мой халиф? – усмехнулся Яхья над краем своей чаши и пригубил вино.

– Да, – обреченно кивнул Аммар и посмотрел на свои руки – они опять дрожали.

Он убрал их в

рукава халата.

– Тарик не человек, о мой повелитель, – вдруг неожиданно твердо проговорил старый астроном. – Все, что ты хотел в нем увидеть человеческого – дружбу, теплоту, ответную приязнь, готовность разделить веселье и беседу, – все это ты видел в зеркале собственной души.

– Я не верю, – замахал рукавами Аммар – наверное, он все-таки слишком много выпил этим вечером. – Что ж, по-твоему, он живет только ненавистью?

Яхья вздохнул, как вздыхал всегда, когда его ученик задавал сложные вопросы по книгам философов Ханатты:

– Вовсе нет, о мой халиф. Он может позволять себе чувства и даже страсти. Но ты должен понимать, о сын Амира: дети Сумерек ничего не забывают. Ничего и никогда. И именно поэтому никогда ничего не прощают. Ты ведь простил ему все, что произошло между вами в те три ночи поединка?

Аммар кивнул.

– А он – нет. Он не забыл и не простил ничего. И никогда не забудет и не простит тебе своего поражения, о мой халиф. Такова его природа, природа самийа. Он будет ненавидеть тебя – всю жизнь. Как ненавидит меня – как бы горько мне от этого ни было.

– Почему?..

– Почему горько или почему ненавидит, о мой повелитель?

Не в силах ответить, халиф лишь снова замотал головой.

– Я отвечу на оба твоих вопроса, о сын Амира, – задумчиво проговорил Яхья. – Я вез его тысячу фарсахов от туманных холмов его родины до земель аш-Шарийа. И он никогда не забудет мне ни унизительной продажи, ни цепей, ни… своего камня. Я выбросил его мириль в пропасть собственной рукой и до сих пор просыпаюсь ночами от кошмарных снов, в которых нам приходится оттаскивать самийа от того обрыва, спутывать и запихивать ему в рот кляп – в горах от крика может сойти лавина. Когда мы его скрутили, он посмотрел на меня – и я так испугался, о мой халиф, что замотал ему голову плащом. Но этот взгляд мне снится до сих пор.

– А горько?..

– Оттого, что я единственный в аш-Шарийа разбираю его родной язык и знаю о его привычках и пристрастиях, а также об обычаях его племени и их преданиях едва ли не столько, сколько знает он сам. По странной прихоти судьбы, я единственный человек в аш-Шарийа, который может его понять. И я же – единственный человек, которому он скорее свернет голову, чем допустит до беседы с собой.

– Теперь допустит, – мрачно проговорил Аммар и сделал лихой глоток из чашки. – И я хочу, чтобы ты записал все, что знаешь, Яхья. Это должно сохраниться для потомков.

– Да… – усмехнулся астроном каким-то своим мыслям. – Возможно, твоему сыну будет с ним легче поладить, о мой халиф…

– Моему сыну!.. – Аммар горько рассмеялся, плеская вином на полы халата. – Воистину, Яхья, прежде чем говорить о наследнике, тебе следует вопросить звезды о его матери!..

– Думаю, что скоро я так и поступлю, о мой халиф, – тихо ответил Яхья и отпил из чаши.

Конечно, Яхья ибн Саид не стал запирать нерегиля «где-нибудь». Он почтительно отвел Тарега в самые верхние комнаты Башни Факелов – до налета сумеречников на Куртубу они принадлежали Халафу ибн Бадису, придворному астрологу Умейядов.

К чести ибн Бадиса нужно сказать, что предсказатель судеб бесчисленных сыновей, племянников, внуков, жен, наложниц, детей и младенцев Бени Умейя тайно покинул город еще два дня назад. Его хватились лишь в утро казни Джунайда: глава клана послал за своим астрологом, чтобы тот назвал ему благоприятный час для этого благочестивого действия. Следовало нанести последний удар и отделить голову вероотступника от тела в указанное светилами мгновение. Отряженные за ибн Бадисом

невольники нашли две жилые комнаты на последнем этаже Факельной башни пустыми – астролог не взял с собой ни денег, ни подарков, которых накопилось прилично за годы службы, – только самые ценные книги. И как сквозь землю провалился. Абд-аль-Вахид, рассказывали, поклялся отправить прохвоста вслед за Джунайдом – однако клятву, по понятным причинам, исполнить не успел. Его тело с трудом собрали среди ковров и подушек – сумеречница отвела душу, откромсав ему даже пальцы рук.

Вообще-то под треугольной крышей высокой, мощно встающей над дворцом и городом Факельной башни помещались четыре просторные комнаты – но вход в две другие оказался замурован. Причем, судя по выцветшему и кое-где выкрошившемуся раствору в кладке, замурован давным-давно. Дворцовые рабы ничего не знали – кого только недавно купили, кто-то был слишком молод, чтобы знать старинные предания родового гнезда Умейядов.

Башня стояла на гребне холма от основания города: рассказывали, что построил ее старший сын старого Умейяда, легендарный Сахль, – тот самый, что якобы женился на женщине-сумеречнице. В сказках говорилось, что башню он построил как раз для нее: то ли чтобы запереть в ней – дабы волшебная невеста не сбежала, то ли чтобы она могла любоваться зеленой долиной и дворцовыми садами. А вот конец в сказках всегда был один и тот же: прекрасноликая аураннка тосковала по родному дому, но Сахль достал у джиннов чудесные крылья, чтобы красавица могла летать над долиной и рекой в ночи полной луны. И девица утешилась, и Сахль вошел к ней, и она родила ему чудесную девочку с такими же лунными глазами. А потом надела свои крылья и улетела по лунной дороге над темной водой – и Сахль горевал по ней все оставшиеся годы, и только прекрасное лицо дочери напоминало ему о чудесных годах, проведенных с девой Сумерек.

С тех пор, рассказывали люди, в роду Умейядов раз в девяносто девять лет сумеречная кровь дает о себе знать: рождается девочка нездешней красоты, черноволосая, с глазами, полными лунного света. Девочка, которая читает в душах, как в книгах, ибо ей открыты тайные помыслы людей.

Еще говорили, что прекрасная Сулейма, сводившая с ума Тааббата Шаррана, была из таких. Обезумевший от любви Шарран посвятил ей много страшных и темных стихов, и среди них вот эти знаменитые:

Люблю, как женщина в накидку меховую,Во тьму закутаться в безлюдии ночном,Пока не изорвет заря одежды ночи,Пока повсюду мрак и все объято сном.И забываюсь я в моем уединенье,Обласкан и согрет пылающим костром.И, только пробудившись, вдруг вижу, потрясенный,Что с черным демоном я ночь провел вдвоем… [36]

36

Эти стихи действительно написал Таабата Шарран. Цит. по «Арабская поэзия Средних веков». Москва, 1975.

А еще ходили слухи, что прекрасная и гибельная, как стальная кваддара, Асма, правившая сердцем халифа Низара – а через сердце халифа всей страной, – была из колдовских красавиц Бени Умейя.

Но о замурованной арке дверей под крышей Факельной башни так никто толком и не знал. Давным-давно кто-то глупый и смелый на спор спустился по веревке с крыши, чтобы заглянуть в таинственные покои через пробитые в толще стен окна, – но и те оказались заложены изнутри кирпичом.

Впрочем, шептались, что в этих покоях давным-давно, сотню лет назад, умерла родами любимая невольница главы рода Умейя – и тот в горе приказал навсегда закрыть комнаты, видевшие смерть сокровища его сердца. На это разумные люди возражали, что в Факельной башне никогда не располагался харим, – так что откуда там взяться рожающей невольнице, позвольте спросить?