Ярость
Шрифт:
Кленовичичевский отшатнулся, словно его ударили. Лицо Кречета было злое, как у волка. Кленовичичевский бледнел, но в то же время в его лице и фигуре словно бы пробуждалось странное достоинство. Он выпрямился, брови приподнялись, придавая лицу гордое и слегка надменное выражение. Темные круги под глазами придавали вид солидного государственного деятеля старых времен, когда правители все были красивыми и благородными, а не раскормленными боровами.
Хрипловатым голосом, бесцветным от усталости, но однако же исполненным непривычного достоинства он
– Господин президент, я вынужден выйти из состава вашей команды.
Кречет спросил со встревоженным любопытством:
– Что-то случилось?
– Я выхожу, – повторил Кленовичичевский, – только это имеет значение.
Кречет участливо и серьезно поинтересовался:
– Аполлон Вячеславович, вы можете сказать причину?
– Я не согласен с вашими методами правления, – ответил Кленовичичевский твердо. – Я считаю их диктатурой. Вы нарушили все права, до которых могли дотянуться.
Глаза Кречета были серьезные, смотрел он с симпатией и грустью. Развел руками:
– Я понимаю вас, Аполлон Вячеславович. Все же примите мое признание в глубоком уважении. Если даже мы не сможем работать вместе, то хотя бы давайте сохраним чисто человеческие отношения. Как-нибудь за чашкой кофе...
Кленовичичевский прервал:
– Простите, господин президент. Мне, скорее всего, скоро придется скрываться в подполье. А когда попадусь... у вас, уверен, будет отличная сыскная служба, какая чашечка кофе у заключенных?
Он с достоинством поклонился, повернулся и, провожаемый нашими взглядами, пошел к двери. Я ощутил недосказанное, что Кленовичичевский удержал из вежливости, но что и так читалось по его походке, по старчески сгорбленной спине: вряд ли даже удастся побыть заключенным. При диктатуре просто: убит при задержании, застрелен при попытке к бегству... Хорошо, если не скажут, что убит в пьяной драке собутыльником.
Когда дверь закрылась, Кречет вздохнул, тяжело опустился за стол. Преодолевая странное оцепенение я заставил себя раскрыть рот:
– Чечня...
Кречет поднял голову, злой и взъерошенный, словно волк с еще вздыбленной шерстью:
– Что?
– Чечня, – повторил я настойчиво. – Проклятая ненавистная Чечня. Помните, как всех наших тряхнуло, когда даже на иннагурации их президента на праздничных столах стояли только минеральная вода и кока-кола?
– Ну? – повторил он почти с угрозой.
Я поморщился:
– Вам бы извозчиком, господин президент... Если хотя бы часть населения примет ислам, то ровно на столько уменьшится процент алкоголиков. И пьяниц. И вообще – пьющих. Уже не Горбачев будет следить за соблюдением сухого закона, на котороый всем наплевать, а сам Аллах, что все видит, от которого не укроешься.
Он вздохнул:
– Доживем ли? К мусульманству чересчур враждебное отношение, потому что мусульманство, мол, это вера врага. В России из каждых десяти войн девять были со странами ислама! Но если появятся русские мусульмане... подумать только – русские мусульмане!.. Хотя их уже немало. Но, как это ни дико, первыми
Глава 40
Где-то перед обедом Когана вызвали, он ушел, волоча ноги как дряхлый старик, пропадал недолго, а потом дверь кабинета распахнулась, словно ворвался регбист, морда Когана сияла так, что его можно было подвешивать вместо люстры.
– Господин Кречет, – выпалил он, вытягиваясь по-военному, – с вами настойчиво добивается встречи группа финансистов международного фонда!
Кречет вскинул голову. Покрасневшие от недосыпания глаза были раздраженные:
– Какого черта?
Коган помялся:
– Сведения непроверенные... Но есть слушок, что хотят предложить большой кредит под крайне низкий процент.
Кречет, морщась, потер виски ладонями, тряхнул головой, стараясь придти в себя после второй бессонной ночи:
– И это все?
Коган развел руками. За кредиты дрались, их добивались, предыдущий президент едва ли не в зад целовал даже финансовую мелочь Запада, только бы кинули от щедрот пару миллионов под любой процент, а этот тупарь, солдафон, унтер, даже не повел бровью.
– Есть еще слушок... – сказал он запинаясь, – еще менее вероятный...
– Ну-ну, телись быстрее.
– Поговаривают, что группа финансистов... самых крупных... желает инвестировать в нашу промышленность некие суммы...
Кречет отмахнулся:
– Суммы-то не плевые?
– Не вышепчешь, – признался Коган.
– В шею, – распорядился Кречет. – Впрочем, в шею не надо. Сбреши что-нибудь о занятости президента. Ты у нас теперь почти Геббельс! С Коломийцем шепчетесь? А я встречусь с ними после возвращения из Перми.
Коган дернулся, лицо пошло пятнами.
– Господин президент, вы не поняли... Это колоссальные суммы! Настолько колоссальные, что я даже не знаю... Я бы сказал, что за этим что-то стоит страшное, если бы и министр экономики, и директор Центробанка, и все-все наши виднейшие экономисты не завопили в один голос: надо брать! Обеими руками. Даже зубами вцепиться.
Кречет неспешно поднялся, распрямился во весь рост. Хрящи в спине затрещали, словно кистеперая рыба превращалась в человека. Из полированной поверхности стола смотрела угрюмая опухшая харя. Скажи, от бессонницы, кивнут, но про себя всякий подумает: с перепоя мается президент. Ишь, дорвался до власти. Теперь баб гребет, жрет от пуза, по сто бочек коньяка за ночь выжирает... Скоты. По себе меряют.