Ярость
Шрифт:
– Ключи.
Он замялся:
– Они у старшего...
– У тебя есть запасные, – сказал я уверенно. Он сам мимикой и тоном подсказал, что ключи у него есть, даже не в сейфе, не в столе, а в кармане. – Быстрее!
Пистолет чуть приблизился к нему. Офицер отшатнулся, пальцы дрожали:
– Я сейчас... сейчас!.. Они у меня в правом верхнем кармане!.. Я сейчас их достану!.. Только не стреляйте!.. Я лезу за ключами!
Ключи начал вынимать так медленно, что я едва не гаркнул, чтобы не спал на ходу. Он так панически боялся выстрела, что двигался как в сверхзамедленной киносъемке.
Я жестом велел
Ночь чернее дегтя, звезд нет, а страшные прожекторы, что как слепящими лазерными лучами обшаривают территорию базы, выхватывая из темноты марсианские конструкции, делали тьму еще гуще, страшнее.
По всему полю царила неразбериха и радостная суматоха. Похоже, до последней минуты никто не верил, что Кречет решится в такое опасное для него время отправиться на маневры. Переворот готовился с учетом того, что надо бороться здесь, суметь преодолеть страх перед свирепым генералом, а сейчас, когда кот далеко, на столе пляшут даже самые трусливые мыши.
Похоже, я рассчитал в самом деле все точно. За исключением того, что именно перепутает Терещенко, и что не так поймет глава переворота. В результате, когда мы выбрались за ангар, туда подъехал джип, сзади сидели двое, в одном я едва угадал Терещенко, его перевязанная голова белела в ночи как капустный кочан, но второго различить не мог, хотя был уверен, что с ним уже встречался и разговаривал.
– Вы уверены, что похищение не заметили?
– Уверен. Тот ученый дурак слишком независим...
Я ощутил толчок острым локотком в бок.
– Это про вас.
Я буркнул:
– Не обязательно.
– Он сказал «ученый дурак»!
– Мало ли у нас ученых.
– Ученых немало, а вот...
Она не договорила, что страна наша богата талантами, я зажал ей рот и дернул назад. По тому месту, где мы только что были, промелькнул ослепляющий свет прожекторов. Даже в тени я хлопал глазами, мучительно стараясь как можно быстрее вернуть нормальное зрение
Пригибаясь, я бросился к машине, в темноте смутно поблескивал металлический бок. В последний миг что-то метнулось к моей голове, я отпрянул, но запоздал: в глазах взорвалась вспышка белого плазменного света, даже под опущенными веками, боль разлилась такая острая, что заломило в висках, а в черепе застучали молоты. Я прижал ладонь ко лбу, горячая струйка поползла между пальцами.
Стелла прошептала из угольной черноты:
– Что с тобой? Ты где?
Я раздраженно мотнул головой, перекосился от новой боли:
– Сейчас...
Двадцать лет назад стоило бы моргнуть пару раз, и все прошло бы, а сейчас еще целую минуту заползал в машину, скорее угадывая, что я уже внутри, чем видя хоть что-то вокруг. Стелла явно не понимает, почему двигаюсь так замедленно, она ж первая оказалась у машины и даже дверцу распахнула мне навстречу... об острый край которой я шарахнулся так, что кровь уже заливает глаза. Да, ладно, все равно темно.
Стелла возбужденно ерзала, словно добывала огонь трением. В темноте рассмотрел блестящие глаза, в которых были восторг и злое восхищение:
– А вы хоть управлять умеете?
– Не похоже?.. Вы угадали, – согласился я. – Эти бульдозеры не по мне. Другое дело, компьютер. Там я умею
Я чувствовал, как при кодовом слове микрофоны приготовились ловить каждое мое слово, тут же передавать сервомоторам. Зажегся тихий, приглушенный свет, который не слепит, но дает возможность видеть все отчетливо. С колотящимся сердцем я мазнул пальцами по панели управления, не уверенный, что там ключ зажигания, сказал «Поехали», и мотор заурчал, стена справа медленно поползла назад.
Я ухватился за руль, крутить баранку все умеем, а Стелла вдруг спросила:
– Я не понимаю, почему вы, холодный и расчетливый, как ваш компьютер... почему вдруг решили тащить из этого опасного места и меня? Я вам не друг. Скорее, напротив...
Я чувствовал, какой ответ она ждет, но еще не было случая, чтобы я ответил то, что от меня ждут.
– Искали одного, – объяснил я любезно. – А когда прошли два силуэта, в нашу сторону даже не посмотрели.
Всю дорогу дальше я чувствовал ненавидящий взгляд. На самом же деле, им все равно ловить одного или двоих: любой посторонний уже враг. Я и сам, если честно, не знал, зачем взял с собой, даже уговаривал. Наверное подсознательное: на миру и смерть красна. А на глазах красивой женщины... а она просто прекрасна, все время держишь грудь колесом, спину прямо, говоришь красивые мужественные вещи, а душа не успевает уползти в пятки, ибо надо красиво и мужественно улыбаться, отпускать остроты, это неистребимо, перед самками мы всегда лучше, чем в одиночестве...
– Отсюда не вырваться!
– Да,
– Это военная база!
– Будто здесь не русским духом пахнет, – ответил я.
– Ну и что? Сейчас здесь будет самый главный, не слышал?
Я не стал объяснять очевидное, что с поправкой на наше славянское мышление, тот скажет не то, а Терещенко вовсе не поймет, но сочтет, что все понял. Прибудет не сюда, к тому же опоздает. Так что у нас есть шанс...
– А как его звать? – спросил я как можно небрежнее.
Она ответила таким же шепотом, что не знает, но я спросил не зря, вслушивался во все шесть ушей: верхние, средние и особенно внутренние, так что едва заметную заминку уловил, уловил...
Глава 42
Мы только начали набирать скорость, как двое выросли перед машиной. Я увидел в их руках автоматы... черные дула нацелены прямо в меня. Они даже не делали знаков, чтобы я остановился. Я видел, как автоматы мелко затряслись в их руках. По стеклу застучало, словно частый крупный град бил по железной крыше.
Стелла закричала в страхе. Я ожидал, что стекло либо разлетится вдрызг, насмотрелся в фильмах, либо пойдет белой частой паутиной, через которую уже не увидеть дорогу, но стекло оставалось прежним, я успел заметить только две-три царапины.
– Во стекла, – удивился я. – Что-то не слыхал про них в рекламе.
– В какой рекламе? – закричала она. – Ты спятил!
– Хотя какая реклама, – пробормотал я. – Я не смотрю телевизор... А в компьютерные игры пока всобачивать не научились.
– Кого?
– Рекламу.
Я даже ощутил удовлетворение, что мои любимые компьютерные игры вне этой заразы, а следом удивился, что могу думать хоть мельком о таких пустяках. С возрастом притупляется чувство опасности, все воспринимается не так остро, не так ярко.