Яд древней богини
Шрифт:
– Мне нужен Иван Руднев!
– крикнула Ева через забор.
– Это не вы будете?
– Ну, я… Входи, дочка, собак у нас нету.
Вблизи было видно, что старик не промах по части крепких напитков: обрюзгшее, испитое лицо, синие мешки под глазами, трясущиеся руки. Он казался значительно старше своих лет.
– Я занимаюсь социальным обеспечением, - сказала Ева.
– Проведываю одиноких пожилых людей, выясняю их материальное положение.
– А-а… - равнодушно пробормотал старик, щурясь от едкого дыма.
– У вас
– Пенсия маловата. Дом валится, а починить не на что. Он мне от матери достался, в наследство. Жена выгнала… вот я с тех пор сюда и переселился. Работал на железной дороге, ремонтником. А теперь едва перебиваюсь.
– Дети у вас есть?
– спросила Ева.
– Сын. Большим человеком стал, в Москве живет. Только он мне не помогает, обиделся. И жена обиделась. Не признают они меня. Катька, неблагодарная баба, за водку меня поедом ела!
– распалился старик.
– Будто рабочему человеку и выпить нельзя! Забыла, как я ее, голодранку, у себя в бараке поселил, женился на ней. Потом барак снесли, нам полдома дали. А она меня выгнала!
– Почему вы свою… бывшую жену называете голодранкой?
– А кто она есть? Работала продавцом в магазине, комнатушку снимала - половину зарплаты приходилось за жилье отдавать.
– Так она не здешняя?
– Катька-то?
– старик Руднев выпустил из щербатого рта облако вонючего дыма.
– Знамо дело, не тутошняя! Чего бы она у чужих людей угол снимала? Приезжая она.
– Откуда?
Старик почесал затылок, сделал пару затяжек.
– Запамятовал я… То ли из Березова, то ли из Березовки. Я ее так и называл: «чурка березовая»!
– он сипло засмеялся.
– Пацана бирюком вырастила, он со мной, родным папашей, разговаривал свысока. Я, вишь, для них пьяница, алкаш, значит. Они меня стыдились, а как Гордей школу окончил, Катька со мной развелась. Ни ответа, ни привета с тех пор!
Он сердито дымил, а Ева обдумывала очередной вопрос.
– У вас еще родственники есть?
– Не-а, - помотал давно не стриженой головой Руднев.
– Я один, как перст, остался. У Катьки сестра была старшая - померла. Племянницы есть, дочки ее: они в Волоколамске живут. К нам ни разу не приезжали, только открытки слали… на Новый год. А больше родни нету.
Подул ветер, и на траву снегом полетели лепестки отцветающих акаций.
– Вы в колдовство верите?
– вдруг спросила Ева.
Старик закашлялся, долго протирал слезящиеся глаза.
– Ни в бога, ни в черта!
– хрипло сказал он.
– Какое еще колдовство? Тьфу! Если что померещится, у меня одно лекарство - стакан водки.
Ева не сдавалась. Не может она уехать ни с чем!
– А в молодости… слышали о колдунах, ведьмах? Жили у вас в Абрамцево бабушки, которые гадали, ворожили, от болезней заговаривали?
Руднев уставился на Еву, как на умалишенную.
– Тебе что, ворожка нужна? Жениха увели? Или в девках засиделась?
– Похоже на то, -
– Тут я тебе не помощник. Про ведьмаков да оборотней только в сказках читал, и то давно было.
Скрывая глубокое разочарование, Ева попрощалась со стариком. Он привстал, крикнул вдогонку:
– А пенсию-то мне добавят?
Она, не оборачиваясь, махнула рукой - понимай, мол, как хочешь. Ускорила шаг. Ей нужно было еще успеть в школу, где учился Гордей Руднев.
Несмотря на субботний день, в школе проводили консультации по предстоящим экзаменам, мыли окна, убирали пустые классы. Несколько учителей, которых ей удалось застать, Руднева не знали. Сколько лет прошло… Вопрос о колдунах привел педагогов в изумление. Проживали в Абрамцево доморощенные экстрасенсы и народные целители, как и везде. Только кто же их всерьез принимает?
Из школы, совсем поникшая, Ева отправилась разыскивать улицу, где до переезда в Москву жили Рудневы. Дом был деревянный, на двух хозяев. Половина Екатерины Максимовны сразу бросилась в глаза заколоченными ставнями, травой по пояс во дворе. А в другой половине, как говорил Смирнов, жила одинокая женщина-пенсионерка.
Она увидела Еву через окно, вышла на крыльцо и крикнула:
– Катя к сыну уехала! А вы кто ей будете?
– Я дом купить хочу, - солгала Ева.
– На вашей улице никто не продает?
Пенсионерка обрадовалась: хоть с кем-то удастся поговорить. Телевизор да радио - плохие собеседники.
– Заходите ко мне!
– радушно пригласила она.
– Я вас чаем угощу.
Она накрыла стол в просторной комнате с деревянными стенами. В углу белела печка. Диван с множеством вышитых подушечек соседствовал с самодельным буфетом, за стеклами виднелась гжельская посуда. Пахло лавандой и лампадным маслом.
Ева хвалила чай. Хозяйка улыбалась, потчевала гостью крыжовенным вареньем, пирожками.
– Из печки-то они совсем другого вкуса!
Слово за слово, заговорили о Рудневых.
– Катя со своим мужем не ужилась. Пил он, ругался, денег не давал - пришлось разойтись. Он к своей матери подался, а она тут осталась. Сын у них вырос хороший, толковый парнишка. Отца, правда, недолюбливал. Так тот и не заслужил любви-то!
Соседка говорила много, но все это уже было Еве известно.
– Если дом покупать, так у хорошего человека, - сказала она.
– Руднева вам нравится?
– Мы рядом, почитай, двадцать лет прожили и ни разу не поскандалили. С Иваном у них ссоры случались, чуть ли не до драки. Но он, когда напьется, будто с цепи срывается. Трезвый - смирный, а пьяный - дурной! Нет, я на Катю пожаловаться не могу. Славная она баба… только замкнутая очень, вся в себе. Мы, бывало, вот так на стол соберем - чайку, оладушек, наливочки вишневой, она выпьет и молчит, молчит. Будто сама себе в душу глядит. Я болтаю без умолку, а Катя только кивает. Ой, а разве она дом надумала продавать?