Яд древней богини
Шрифт:
– Говорят, мор на собак напал. Не слышали?
Девица чувствовала себя неловко, переминалась с ноги на ногу и посматривала в сторону детей. Странные вопросы ей задают!
– Я подрабатываю, - объяснила она.
– Гуляю с детьми. Три часа в день, оплата приличная, и опыт приобретается. Я на факультете дошкольного воспитания учусь, привыкаю общаться с малышней. Они забавные.
– А как насчет собак? Хочу щенка взять, да ветеринар пока не советует. Болеют братья наши меньшие. Эпидемия у них.
Девица пожала
– Пуделя каждый день во двор выводят, - сказала она.
– И добермана, и двух далматинцев. Ничего, вид у них здоровый. Дворняги вон тоже не жалуются.
Смирнов поблагодарил ее и пошел к машине. Девица покраснела, глядя ему вслед. Заигрывает он с ней, что ли?
Через сорок минут сыщик уже поднимался на лифте на пятый этаж, к Ершову. Тот открыл дверь, в нос ударил запах разварившихся пельменей.
– Входите, - пробормотал журналист и ринулся на кухню.
– Пельмени сбежали!
– на ходу пояснил он.
– Вы присаживайтесь в гостиной, я сию минуту.
Квартира Ершовых была обставлена на церковный манер: много икон, лампад, календарей с религиозной символикой, желтых свечек, парчовых подушек. Запах воска и ладана, казалось, пропитал стены. Через окно в комнату косо падали солнечные лучи, в них танцевали пылинки. В кухне хозяин громыхал посудой. Управившись с пельменями, он явился в гостиную.
– Ну-с, я готов, - доложил Ершов, уселся напротив гостя.
– Чем могу помочь?
– Расскажите подробнее, что привело вашу матушку в нервное расстройство, а затем и…
Смирнов притворился, что ему больно произносить ужасные слова о смерти. Ершов состроил скорбную мину и рассказал о письмах, жутких осиновых щепках, гвоздях, кладбищенской пыли и прочих атрибутах черной магии.
– Это свело мою мать в могилу. Перед смертью у нее даже разум помутился, страшно было слушать ее речи!
– трагически воскликнул он, и веснушки на его лице стали в три раза ярче.
– Некого призвать к ответу за совершенное убийство. Не к кому обратиться!
– Убийство?
– переспросил сыщик.
– А что же еще? Как назвать подобное злодеяние?
– Вам знакома фамилия Рудневых?
– уклонился от ответа Всеслав.
– Гордей Руднев? Ирина Руднева?
– Н-нет, - замотал головой журналист.
– Не приходилось знать таких.
Он помолчал, подумал и подтвердил первый ответ. Рудневых он не знает.
– А кто была по профессии ваша мать? Как ее звали, кстати?
– Мавра Ильинична, - сказал Ершов.
– Она работала швеей в ателье. Неплохо умела кроить, подрабатывала дома шитьем на заказ. До самой смерти… - он шмыгнул носом, глаза за стеклами очков покраснели.
– У вас не осталось вещественных доказательств?
– Чего, простите?
– Ну… восковых фигурок, гвоздей?
Журналист вскочил и замахал руками.
– Мама все уничтожила! Все! Разве такую
– Вы верующий?
– Смирнов выразительно взглянул на иконы.
Ершов поник, успокоился и сел.
– Без фанатизма, - признался он.
– Это все мамино: иконы, свечи, молитвенники. Я редко хожу в церковь. Верю во что-то высшее, как и другие. Но истинно верующим меня назвать нельзя.
Всеслав не знал, о чем еще спрашивать.
– У вас есть семейный альбом с фотографиями? Дайте посмотреть, - попросил он.
– Ради бога, - Ершов с готовностью метнулся к полке с толстыми, скорее всего, религиозными книгами, взял альбом.
– Вот, пожалуйста.
Фотографий было мало, большинство - любительские, плохого качества.
– Это ваши родители?
– сыщик показал на снимок, где сидели, обнявшись, молодые мужчина и женщина.
– Да, - кивнул Ершов.
– А где ваш отец?
– Умер много лет назад. Я был еще ребенком. Мама так и не вышла замуж второй раз.
Смирнову попалась фотография, где молодая Мавра Ильинична держала на руках маленького мальчика.
– Это вы?
Ершов отрицательно покачал головой.
– Нет. Здесь мама с моим старшим братом. Он тоже умер. А вот я!
– журналист показал гостю снимок: он рядом с матерью, с портфелем и букетиком астр стоит на ступеньках какого-то здания.
– Это школа. Я иду во второй класс.
Карине было тесно в ее однокомнатной квартире - каждое утро, просыпаясь, она видела одно и то же: белоснежный ровный потолок; изысканно закрученные рожки люстры; обои, отливающие шелком персикового цвета; тщательно подобранную мебель красного дерева; телевизор…
Когда становилось невмоготу, она отправлялась бродить по городу - в Сокольники, Филевский парк или на набережную Москвы-реки, ища простора и не находя его. Отпуск всегда казался ей чрезмерно коротким, а возвращение в город - тягостной необходимостью. Что продолжало держать ее здесь? Неутоленная страсть? Неисполненное предназначение? Нереализованная цель?
– Мои цели ничтожны, - признавалась она себе.
– То, что я делаю, не дает мне полного удовлетворения. А то, что кипит во мне, требуя выхода, приходится подавлять. Мне не интересен «Анастазиум», не интересен досуг, заполняемый скучным чтением или просмотром пустых, трескучих телевизионных программ. Театр, кино, музеи, выставки - не более чем жалкая попытка уйти от самого себя, скрыться в каменном лесу от преследующих химер. Я словно в клетке, прутья которой свиты из безысходности. Иногда мне кажется, что сама жизнь является оковами, которые связывают меня. Свобода же для меня еще более губительна…