Я – Сыр

Кормье Роберт

Отец навеселе, Отец навеселе…

Ветер подхватывает мой голос и уносит его в воздух. Звуки растворяются в нем, как дым.

Рукояткой руля я ударяюсь в дорожный указатель…

Лежу на земле. Все крутится в глазах: деревья, телефонные провода надо мной…

Хей-хо, дзе мери-о, Отец навеселе…

Голос ломается где-то очень высоко. Ясное небо и ветерок. Я дышу. Последнее, что чувствую: я жив и на правильном пути в Ротербург-Вермонт.

– ------------------

ТАРЕ ОZК003 0845 date deleted T-A.

Т: Мы можем побеседовать?

(пауза 8 секунд)

Т: Ты хорошо себя чувствуешь?

(пауза 5 секунд)

Т: Ты выглядишь несчастным, расстроенным. Что-либо не так?

(пауза 15 секунд)

Т: Постарайся сегодня быть лидером в нашей беседе.

(пауза 10 секунд)

Адам был не в себе, отрешен, не находил места и смотрел не то в пустоту, не то в себя, и доктор, если он, конечно, был доктором, он, наверное, им и был, с маленьким лицом, и непонятными глазами, которые его сверлили, когда он их поднимал. Он словно смотрел через ствол орудия, целился в него. Адам чувствовал себя мишенью, и почему-то он был рад тому, что он мог, как бы стоять в стороне, как бы сделав шаг в сторону от себя, и видеть со стороны их обоих, сидящих в комнате. Ему, конечно же, было любопытно заглянуть в свои внутренности, но не сейчас. А доктор Брайнт уткнулся в вопросник своими, с виду уничтожающими глазами. Он еще не реализовал свой ум и хитрость. Он думал: «Если я сделаю шаг в сторону, то, может быть, я смогу найти что-нибудь еще. Это возможность дать ему наслаждение, помочь ему вспомнить…» Вспомнить что? Он не знал - что-то, что-нибудь мимолетное, из закутка души, мучения прочь, и тогда он сможет достичь желаемого…

Т: Может быть, отложим.

(пауза 5 секунд)

Т: Не стоит спешить. Попробуем потом.

END ТАРЕ ОZК003

– ------------------------------------------

Свирепый пес, и я в ужасе.

Он поджидает меня в конце длинного, бесконечного спуска с вершины холма – с того момента, как еще издалека я увидел его маленьким комочком, сидящим у дороги. Я наблюдаю за ним по мере приближения. Похоже, что это настоящая немецкая овчарка, рыжевато-черного окраса, он тихо охраняет въезд, ведущий к большому белому дому, примыкающему к дороге. Мне кажется, что дом пуст, и я наедине с этим страшным псом. Я ожесточенно всасываю воздух, стараюсь проплыть мимо пса как можно быстрее, и делаю это так быстро, что изумляюсь собственной скорости и, похоже, для него я остаюсь незаметным.

Пес поднимает голову и поворачивает ее в мою сторону, вздрагивает, выравнивает уши, словно принимает вызов. Мои глаза мечутся слева на право, и возвращаются назад, но это не может меня спасти. Дорога позади пса пуста, в поле зрения нет машин, и сам дом внутри выглядит заброшенным, будто бы все ушли прочь. Через улицу, в расстелившемся за ней открытом поле проходит низкая каменная стена, за которой тоже никого.

Я приближаюсь, пес отступает от дороги, и я думаю, что, наверное, он ждет меня здесь всю мою жизнь. Он неподвижен, его хвост не шевелится, глаза – словно из мрамора. Он тихий и наблюдательный – пес-убийца. Я уже хорошо вижу, как блестят его стоящие уши, и говорю себе: «Надо продолжать движение. Он всего лишь собака. Собаки – лучшие друзья человека. Они не тигры и не львы».

Он направляется к велосипеду, его голова поднимается снова, на губах слюна. Он бесшумен – не лает и не рычит. А, может, из-за шумящего в ушах ветра я просто не слышу его рычания. Изо всех сил жму на педали, пригибаюсь к рулю, пальцы сжимают рукоятки. Байк летит прямо на него. Боюсь, что если я попытаюсь объехать его, то потеряю равновесие и упаду на тротуар – к его радости. Прикрываю глаза, мои ноги рубят по педалям, и я вот-вот в него врежусь. И в последний момент пес отскакивает в сторону, и теперь я слышу его рычание, извергаемое в прямом, коротком и диком лае. Он обнажает зубы.

Он пытается ухватить байк за вилку руля, будто своей атакой очень хочет меня остановить. Сердце замирает. Он кусает шину переднего колеса и крутит его из стороны в сторону. Резиновая шина – словно часть его носа, и колесо елозит по земле. И я кричу себе: «Все хорошо! Все хорошо!» Но мои слова теряются на ветру, и я говорю про себя: «Черт с ним, когда я уйду от этого пса, то уеду домой на первом же обратном автобусе, черт с этим Ротербургом, черт со всем-всем…»