Я – Сыр
Шрифт:
– Из Монумента.
Снова похолодало, и солнце спряталось в облаках.
– Смотри – это Эйсвел. Как долго ты добирался от Монумента?
– Около часа.
Он разглаживает складки на карте, которая вздувается у него в руках. Он словно проделывает тяжелую работу, думая и говоря об этом.
– Хорошо, от нижнего города в Монументе до этих пятен около пяти миль. Но у тебя были несколько высоких
– Да.
Он отвернулся и посмотрел вверх на облака и затем опять повернулся ко мне:
– Как ты собрался туда ехать, всадник. Тебя окружает ужасный мир. Ограбления и убийства. Никто не защищен на улице. И не знаешь, кому и как верить, и кто из попавшихся на твоем пути непорядочный человек?
Я хотел ехать и не желал все это слушать.
– Конечно же, не ты. Потому что ты не сможешь отличить хорошего парня от плохого. Никто не знает, где умрет. Никто. Однозначно. По дороге, когда пользуешься телефоном, слушай, слушай внимательно. Ты можешь нечаянно услышать щелчок. И если ты его услышал, то это кто-нибудь подключился и подслушивает, а потом ты имеешь от него неприятности.
Я уже устал сидеть на байке.
– Никому никогда не верь. Расспроси для проверки, если посторонний подходит к тебе. Но, по-любому ты не должен с ним иметь контакт. Он может быть с фальшивым паспортом, липовыми правами или с ложным именем… Так, ты можешь ехать. Будь осторожен.
Он мне всовывает в руки карту.
– Возьми, - говорит он. Она запачкана мазутом, и я сую ее к себе в корзину не складывая, втиснув между ремнем и отцовским портфелем.
– У тебя воспаленные глаза, - говорит он.
– Надвинь шапку. Люди болеют и в старости умирают. Мы кричим им: «Вернитесь!» У жены была такая шапка, когда она работала на мельнице.
– Это шапка отца, - говорю я.
– Он носил ее всегда. Я еду навестить его – он в госпитале в Ротербурге, и думаю, что он дрогнет, увидев ее.
– Куртка тоже его?
– спрашивает он.
– Выглядит, как армейская куртка моего сына. Он здесь работал – у меня в сервисе. Это было во время Второй Мировой войны. Он носил куртку, похожую на эту, она была ему великовата, как тебе твоя. Того, кто его тогда убил, звали Иводжима – ты,
Голубые вены взбухают над его лицом, вперемежку с красными. Я собираюсь уйти и начинаю нервничать. Я чувствую себя нехорошо, когда он сравнивает меня со своим сыном и, наверное, спросит про отца и про мать.
– Мне жаль вашего сына, - говорю я.
Он не отвечает ничего, вытирает руками лицо и тяжело вздыхает, как будто бы очень сильно устал.
– Хорошей дороги тебе, - говорит он, махнув вперед.
– Если бы я был на сорок лет моложе, то отправился бы с тобой. Как говорят, душа готова, да плоть слаба.
Я подпрыгиваю на байке и отправляюсь в путь.
– Большое спасибо, - кричу я, глядя мимо него.
– Спасибо за карту и воздух в шинах.
Он стоит и печально смотрит, положив руки на бока.
– Будь осторожен, - кричит он. Его голос скребет в воздухе.
Я виляю и поворачиваю в сторону. Изо всех сил жму на педали.
TАРЕ ОZК002 1430 date deleted T-A
Т: Теперь, скажи мне, можем ли мы побеседовать о Поле Делмонте?
А: О ком?
Т: О Поле Делмонте.
(пауза 8 секунд)
А: Я не хотел бы.
(пауза 5 секунд)
Т: Тогда об Эмми Герц.
А: У меня снова болит голова.
Т: Только расслабься, сейчас дам тебе лекарство.
А: Я скорее нуждаюсь не в этом.
Т: Как хочешь.
(пауза 10 секунд)
Т: Ты расстроен. Пожалуйста, расслабься. Головная боль – это тревожная реакция на реальность, которую ты не воспринимаешь, как должное. И мне жаль, что ты так реагируешь. Когда мы начали эти беседы, то договорились, что они будут добровольны с твоей стороны, так будь же проще – веди к истине, но не туда, куда ты не можешь решиться, не на ту территорию, куда бы ты не вторгся.
А: Я понял.
Т: Мы можем вернуться к Полу Делмонту и Эмми Герц в любое время.
А: У меня действительно болит голова. Меня тошнит.
Т: Тогда нам стоит отложить.
А: Спасибо.
END ТАРЕ ОZК002