Я стройнее тебя!

Рид Кит

— Знаю.

Я удивился ее осведомленности и изложил свою биографию до конца.

— Оценка готовности к спасению: третий уровень, с которого я стремительно скатываюсь вниз.

Ее тело плавно перетекло в мои объятия, а пахло от нее горячими булочками с корицей.

— Я в курсе.

— Зои, — мне так нравилось звучание ее имени.

Ей, кажется, мое имя тоже понравилось: в ее устах оно перекатывалось мягко, как ириска.

— Джереми.

Я задрожал от сладостного предчувствия.

— Нам нельзя продолжать вот так встречаться.

— Потому

что это слишком чудесно?

— Потому что это опасно.

Вот так оказалось, что мы, ничего не говоря друг другу и сами того не зная, пришли к одному и тому же выводу. Всем своим телом она прижалась ко мне и прошептала:

— Знаю.

— Что мы будем делать дальше?

— Вот это и будем, — сказала Зои, отправляя мне в рот шоколадный трюфель. Потом она закрыла мой рот пальцами. — Только это.

— Да.

В понедельник на взвешивании мои результаты были неутешительны.

Найджел Питерс, которого назначили старшим куратором (можно считать, одной ногой он уже в клубе), посмотрел на экран, где был показан мой вес, с презрительной улыбкой. Меня он окинул холодным и надменным взглядом. Да, мы не были товарищами, когда поступили сюда, но по крайней мере мы были равными. Я толстый, и он, могу поспорить, был еще толще. Не знаю, как это он так быстро сбросил вес. Теперь, когда Найджел похудел и добился похвалы Преподобного, он, ангел-стажер, является, чтобы покарать, и готовится к повышению. В понедельник он, стуча пальцем по платиновой коронке на своем зубе, сказал:

— Три фунта, Дэвлин. Ты набрал три фунта. Ты нарушил правила, и тебе стоит исповедаться.

— Это вода. Я перед взвешиванием выпил целый галлон.

— Чепуха. Признавайся.

— Я возмещал жидкость в организме. Правда. — Я врал и получал от этого удовольствие. Его злила моя наигранная улыбка. — После тренировок нужно восстанавливать жидкость. Так говорит Преподобный Эрл.

— Как бы не так. Видно же, сколько на тебе жира.

— Что это тебя так тянет на нравоучения? — Ну да, честно говоря, не нравится мне этот тип.

— Это не нравоучения. Я СТРОЙНЕЕ ТЕБЯ. — Он сильно ударил меня в бок. — А у тебя жир болтается! На мне уже несколько недель нет ни одной складочки толще дюйма. Три фунта, Дэвлин. Посмотри на показатель плотности: тебе есть отчего отчаяться.

Я посмотрел. Я пришел в отчаяние.

— Да это же ничего не значит. Это просто вода.

Еще недельку Найджел проведет в спортзале, позанимается на тренажере для живота — и присоединится к небожителям. Будет носить маленькие плавки, на которых написано его имя, а в клубе у него будет собственная кровать с наполненным водой матрацем, с атласными простынями и плюшевым покрывалом. На завтрак, ланч и на Рождество ему будет доставаться отбивная и омары.

— Чушь какая. Признавайся.

— Клянусь, это отек.

Он ухмыльнулся.

— У тебя неделя.

— Я все это сброшу. — Слова Найджела вселили в меня страх. Больше меня не поймают.

Как только здесь все закончится, я пойду в туалет и потренируюсь засовывать пальцы в горло.

Но моей капитуляции Найджелу было мало. Он прищурился и посмотрел на меня с осуждением и насмешкой, так, как смотрят худые.

— Дэвлин, ты с кем-то встречаешься?

— Кто, я? — Я испытал просто восхитительное чувство. Я был взволнован. И испуган. Ложь — сильнейший наркотик. Как и еда. — Нет, что ты.

— Ты же знаешь, что мы делаем с обращенными, которые вступают в какие-нибудь связи. Ну так что, еще раз тебя спрашиваю. Ты с кем-то встречаешься?

— С каких это пор ты говоришь «мы»?

Мы стояли лицом к лицу. Раньше меня защищало пузо, и люди не могли подойти ко мне так близко. Понимаете, как ни высокомерен был со мной Найджел, я все-таки сбросил уже целую тонну. Вместе со словами изо рта у него вырывалась волна ядовитых испарений. Тело Найджела сжигает само себя. Он рявкнул:

— Так да или нет?

Я моргнул.

— Вовсе нет. Никоим образом. Нет-нет. — Какой кайф можно испытать, когда врешь!

— Ты знаешь, что случится, если тебя поймают, да? Вначале разденут догола, и все будут стыдить тебя. — Его желтые глазки сверкали. С каким смаком он рассказывал все это. — Потом полагается публично исповедаться, и исповедь везде покажут по кабельному, а после этого зрители увидят, как ты проходишь сквозь строй с голой задницей, и ты сообщишь, что совершил, и назовешь все имена. Эту видеокассету отправят на нашу телесеть и разошлют во все наши филиалы по всему миру.

— В наши филиалы?

Он улыбнулся хитрой и надменной улыбкой.

Значит, это правда. Найджел уже взлетел в Послежирие. Этого тупого, нахального подлеца миропомазали, или уж не знаю, что там делает со своими избранными Преподобный Эрл. Он обогнал меня. Я читал это в его снисходительной усмешке.

— Потом эту пленку будут шесть недель подряд показывать в столовке во время каждого приема пищи. — Если бы я был кошкой, я выгнул бы спину и зашипел.

— И давно ты стал говорить про филиалы «наши»?

— Мы будем день и ночь крутить эту запись в женском общежитии, так что крошка, с которой ты тайком встречался, тоже все увидит, и ты станешь ей так же омерзителен, как и мне. — Изо рта у Найджела пахнуло, словно из недавно дезинфицированного унитаза. — Конечно, если ты сейчас во всем не признаешься.

Я попятился.

— Мне не в чем признаваться.

Но Найджел уже не мог остановиться.

— Когда тебя поймают, тебе придется выплатить штраф. Не говоря уже о том, что тебе предстоят чистки и голодание, потому что за это ты и платишь, когда отправляешься сюда, в Сильфанию, ведь здесь гарантируется достижение результата. Если ничего не сработает, то тебя заставят совершить восхождение вон на то страшное плато и провести там тридцать дней на хлебе и воде, так что я тебя спрашиваю, стоит ли рисковать?