Я не Поттер!

Броницкая Марина

Заглянув в безучастное помертвевшее лицо Драко, я узнал своего друга, не друга Уизли.

Взрослый широкоплечий парень, в обагренной кровью рубахе, с комьями грязи на лакированных туфлях и брюках, тех самых, от фрака. Время жизни Рона Уизли — его время жизни, зажженное солнцем и надеждой на будущее, и погасло оно вот только что. Зажжется ли вновь? Надеюсь — нет. Я не смогу убить всех, не смогу…

Замок заполонили авроры, колдомедики, профессора, вместе с родителями Малфоя вернулся декан, и ему еще предстояло получить свою порцию взысканий от министра. Пока он пытался влить

в Драко успокоительное зелье, тот сидел на стуле ровно, положив руки на колени, но отворачивался, как капризный ребенок. В один прекрасный момент парень так разозлился на крестного, что просто выбил чашку из его рук, и зелье выплеснулось прямо на белоснежное платье миссис Малфой, утиравшей слезы уголком кружевного платка у камина.

— Драко! — воскликнула она, отряхнув грязно–коричневые капли на пол.

— Оставь его, Северус… — пробормотал лорд Малфой, рассматривая колдографию на столе. — Он сильный.

— Сынок, бывает так, что друзья умирают… — мать подошла к сыну и поцеловала в лоб. — Мы всегда будем его помнить, он был таким добрым мальчиком!

— Профессор? — в комнату без церемоний ворвалась растрепанная Панси, так и не сменившая шелковую пижаму стального цвета на платье. — Джинни! Нужно зелье!

Уважаю её за умение четко и ясно описывать ситуацию всего парочкой слов.

— Иду, — на ходу бросил папа. — Гарри, не оставляй Драко.

В ту же секунду приятель поднял голову и кинул на декана полный горечи взгляд, а затем произнес:

— Да, Гарри, останься…

Вспомнив про младшую Уизли, которую ни Панси, ни Миллисента успокоить не могли, женщина засобиралась в комнаты девочек, и уверенным, хозяйским шагом прошла к выходу. Джинни отказалась рыдать вместе с родными, она знала, что даже в таком горе любимые подружки и родные стены — лучший помощник.

— Дорогие мои, я вас оставлю?

— Разумеется, Цисси, иди к девочке…

Я прекратил вертеть в руках стеклянную статуэтку дракона, подарок Чарли, и решил повертеть что-то другое, для разнообразия. Мои нервы сдавали, мне постоянно хотелось двигаться, куда-то идти и что-то говорить, лишь бы унять внутреннюю дрожь и занять мысли чем-то иным, а не трупом у башни. Лорд Малфой стоял у стола, в задумчивости постукивал по его столешнице кончиками пальцев, и глаз не отрывал от фотографии в массивной серебряной рамке. Подойдя, я взял её в руки и принялся рассматривать с преувеличенным вниманием.

Мужчина несмело приобнял меня за плечи и оглянулся на неподвижно сидящего сына.

— Из трех друзей осталось только двое, Гарри, только двое…

— Это ужасно.

Он посмотрел на меня и коротко кивнул.

Колдография навсегда вырвала из наших жизней несколько коротких мгновений морозного дня в день перед Рождеством, да нас самих, сидящих на ступеньках. Драко тогда во второй раз потерял круглую меховую шапку — она скатилась вниз по ступенькам, но он не побежал за ней, а остался сидеть, схватившись за живот и хохоча, как какой-нибудь грифиндорец. В меня только что влетел огромный снежок, запущенный Грэгори, и я яростно отплевывался от набившегося в рот обжигающе холодного снега.

В секунду, когда кто-то нажал на затвор фотоаппарата, к

нам подсел раскрасневшийся от снежных баталий Рон и хлопнул меня по спине. Снежинки посыпались с моей мантии, как с заснеженной ели. Довольный произведенным эффектом и моей потешной физиономией рассмеялся и Уизли. Объектив запечатлел нас всех немного сбоку, и ближе всех к нему оказался именно рыжий, протянувший длинные ноги в ботинках невероятного размера на три ступеньки вперед, но я словно бы слышал, что смеюсь, и вспомнил, как же это приятно — щуриться от слепящего солнца…

Тошнота подступила к самому горлу, я покачнулся и чуть было не упал на этот чертов стол и такую же фотографию. Её бережно взял из моих рук лорд Малфой, посмотрел на вещицу с какой-то сентиментальной печалью во взгляде, таким отцы смотрят на повзрослевших детей, и со стуком поставил обратно.

— Тебе нехорошо, Гарри?

Я не мог выйти из собственной ванной еще часа три и корчился на её холодном полу, набивая себе синяки и ссадины. Меня рвало так, что я боялся спустить в унитаз собственные внутренности, тело горело изнутри, а руки дрожали уже совсем не немножко, амплитуда колебаний запросто напугала бы любого, не только меня. Убивать легко, а вот понять смерть — трудно.

Меня тошнило от самого себя!

Тем не менее, из спальни Драко я вышел вполне спокойно, сказал, что должен прилечь, что переживает и нехорошо себя чувствует не он один.

— Подожди… — сказал мне приятель, когда я взялся за ручку двери.

— Да?

— Возьми сверток.

Пришлось взять в руки точно такой же сверток с шоколадом, какой до сих пор лежал на моей кровати.

— Этот?

— Он для Рона, забери себе.

— Но я не…

— Забери! — рявкнул блондин.

Вернувшись к себе — я швырнул в мусорную корзину оба и пообещал себе забыть даже вкус проклятого шоколада.

* * *

Если бы однажды рыжий смог поделиться впечатлением о собственных похоронах, цензурных слов не нашел бы. По обе стороны гроба стояли не просто ненавидящие друг друга люди — два разных мира. Какой там Рон, какое прощание, когда Молли выдалась такая редкая возможность безнаказанно и весьма громко высказать все, что она думает о белобрысом семействе…

Захлебываясь в рыданиях, женщина размахивала кулаками и грозила Малфоям карой небесной. Перси, одной рукой поглаживающий по плечу престарелую родственницу, а другой одергивающий мать за рукав лисьей шубы, положения спасти не мог. В ответ на такое отношение и лорд Малфой и даже Драко лишь презрительно усмехались, демонстрируя свое отношение к низшему сословию.

Джинни утирала искренние слезы горя, но трусливо пряталась за юбкой миссис Малфой. Слизеринцы молча следили за телодвижениями матери покойного и дождаться не могли, когда же стихнут оскорбляющие их вопли. Парочка первокурсников мяла букеты, притоптывая на месте от пробирающей до костей сырости. Винсент и Грэг поскуливали как-то наигранно, считая, что тем самым выражают свою глубочайшую скорбь. Учитывая, что со стороны дороги до нас доносился заунывный хор, видимо, хоронили кого-то из маглов, какофония подобных звуков могла зубную боль и у покойника вызвать!