Я, которой не было
Шрифт:
Остального уже не расслышать. Вспышка блица, и в следующий миг весь дом заполняется воплем Сверкера.
Мари снимает туфли, но, поколебавшись, остается в куртке. Уже начались первые заморозки — идя от машины, она обратила внимание: трава и кусты сверкают в луче фонарика. В доме холодно, почти как на улице. Надо пойти включить обогреватели. Может, разжечь огонь в камине. Затопить печку на кухне, а потом открыть форточку, когда станет тепло.
Сделаем, обещает она сама себе, но прежде нужно постоять не шевелясь и просто подышать. Все органы чувств должны удостовериться, что это действительно совершилось, что наконец-то она
Она входит в гостиную и зажигает люстру. Комната меньше, чем ей помнится, и куда менее красивая, но тщательно прибрана. Кто-то даже потрудился сложить дрова в камине. Четыре полена составлены пирамидой, между ними предусмотрительно положено несколько лучинок, единственное, что требуется, — щелкнуть зажигалкой, которая лежит на каминной полке. А потом Мари продолжает сидеть на корточках и тянет руки к огню — пальцы так закоченели, что почти больно. От камина мало толку, пока, во всяком случае, — надо опустить руки в горячую воду. Но что там с насосом? И водонагревателем? Она поднимается, вдруг обретя привычную уверенность и четкость движений, идет на кухню, открывает приборный шкафчик и поворачивает вентиль. Потом мгновение стоит неподвижно, вслушиваясь в шум воды в трубе, а затем тянется к крану и открывает. Да, насос работает.
В холодильнике оставили лук, она морщится от запаха, а в остальном на кухне все так, как и должно быть. Стаканы и чашки аккуратно расставлены в посудном шкафчике, на столе накрахмаленная салфетка, а на ней ваза для фруктов, пустая, ждущая. В шкафчике для консервов чисто, там пусто, если не считать нескольких банок томатной пасты. В винном ящике лежит бутылка красного вина, Мари достает ее и рассматривает этикетку. Неужели еще из той, прежней жизни? Или забыл кто-то из дачников?
Она не знает, что за люди жили в ее доме эти последние шесть лет, Катрин только отмахивалась, едва об этом заходила речь. Какие-то немцы. Истосковались по лесной глуши и тишине и готовы прилично заплатить за несколько недель в смоландском домике. Она все больше рассказывала, какого она мастера откопала в Несшё, парнишка умеет как никто приводить в порядок дома, в которых давно не жили.
Ступеньки поскрипывают, когда Мари поднимается на второй этаж, она чуть улыбается знакомому звуку: страх, что парализовал ее меньше часа назад, ушел. Тут незачем бояться темноты или одиночества. Она ведь в своем собственном доме, в своей собственной темноте, в своем собственном одиночестве. Она сама все это выбрала. А теперь осталось выбрать спальню. Мари останавливается на верхней площадке, колеблется. Большая спальня? Нет, она по-прежнему принадлежит Херберту и Ренате. Спальня поменьше, которую они со Сверкером когда-то сделали своей? Нет. Пусть эта дверь останется закрытой. Осталась ее детская, девичья комната со старым письменным столом и обоями семидесятых годов в крупный цветок.
Не включая света, довольствуясь лишь тем, что сочится из холла, даже не оглядывая комнаты, она направляется к окну и прижимается лбом к стеклу. Неужели там мигнул огонек — по ту сторону озера?
Нет. Наверное, это блик на стекле. Или вообще показалось. За окном только ночь, черная и бархатная ночь, прячущая все, что нужно скрыть.
Хокан Бергман здорово перепугался, когда Сверкер закричал, —
Сверкер замолк, набирая воздуха, и несколько секунд слышен только пронзительный голос Аннабель.
— Прекратите, — кричит она, но непонятно, кому эти слова адресованы — Сверкеру или фотографу. — Прекратитепрекратитепрекратите!
Сверкер снова орет, но теперь это уже не просто нечленораздельный вой, теперь в его вопле различимы слова:
— ВОН! ПОШЛИ ВСЕ ВОН! ВОН!
Фотограф по-прежнему совершенно спокоен, он лишь опускает камеру и чуть улыбается Аннабель:
— Вообще-то, думаю, он и вас имеет в виду!
И вот мы одни.
Я по-прежнему сижу на корточках, опираясь о стенку, только опускаю руки, осторожно поднимаю голову и осматриваюсь. Где-то тикают часы. На пол холла свалилась газета. В остальном все как обычно.
Сверкер тяжело дышит, челюсть отвалилась, на виске вздулась жила.
— Как ты?
Мой голос — только шепот. Сверкер не отвечает и не смотрит на меня, лишь резко дергает головой, запуская мотор, разворачивается и едет обратно в свою комнату. Там он снова разворачивает кресло напротив двери и влетает туда с такой скоростью, что дверь за ним захлопывается.
Все снова стало как обычно.
Я выпиваю три стакана воды подряд, с жадностью поднося их ко рту, и, все равно, когда я закрываю кран, меня мучает жажда. Сердце колотится в груди, словно я пробежала несколько миль. Опираюсь на раковину, чтобы не упасть.
Сверкер тоже, наверное, хочет пить.
Достаю из шкафчика кувшин и пускаю воду, чтобы пошла наконец по-настоящему холодная, когда я принесу лед из морозилки. Ледышки легко выскакивают из формочки, но тут же смерзаются вместе, едва я кидаю их в кувшин, они гремят и постукивают, пока я несу стакан и кувшин в холл и открываю локтем дверь Сверкера.
Он молчит, пока я наливаю воду в стакан, но пьет большими глотками. Поднимаю брови в знак вопроса — налить еще? Он молча кивает и открывает рот. После третьего выпитого им стакана я ставлю кувшин на стол, выпрямляюсь и слегка откашливаюсь.
— Я пока пойду к себе наверх. Если что-то понадобится — крикнешь тогда.
Я почти уверена, что на его губах заиграла улыбка. Да, точно. В первый раз за много лет Сверкер мне улыбнулся, пусть мимолетно.
В знак благодарности я поднимаю пульт и нацеливаю на CD-плеер. Знакомые звуки органа наполняют комнату. Сверкер откидывает голову назад и уплывает, растворяясь в музыке.
Наверху в кабинете я открываю свой ноутбук, но сижу и пялюсь в пустоту. Что мне писать? И кому?
А, лучше, видимо, начать с того, что непосредственно касается решения, которое предстоит принять. Каролине и Горный Король. Наклоняюсь над клавиатурой, но снова замираю, глядя в окно. Пошел дождь, и наполовину оголившиеся ветки дуба чуть покачиваются на ветру. Удовлетворенно вздыхаю. Люблю осень, всегда любила сидеть за письменным столом, глядя на осень за окном.
Слышится музыка, такая знакомая, что я даже различаю неразличимые слова: